Он достал кружки, налил чаю и поставил на стол аккуратную коробочку с колотым сахаром, а рядом с ней… Даже трудно одним словом определить, что это было. В сущности – пустяк: к лакированной подставке прикручен кусок дюраля. По его цвету сразу ясно – огрызок «Мессершмитта». Однако этот кусок как бы олицетворял собой сам самолет, который в крутом пике ввинчивался в землю. Поразительно, как выразительно и тонко исполнено. На полированной латунной шилде надпись: «С благодарностью и уважением от истребительного полка». Первый не выдержал Хренов:
– А чо, неплохо… Пожалуй, не стыдно такое Утесову вручить…
– Сами, Иван Богданович, сделали? – спросил Бессонов.
– Ну не його ж крыворуки зробылы…
– Ладно, не цапайтесь. Его механики свое дело знают и исполняют на славу. А вы – молодец! Здорово. Спасибо.
– Чого вы чаю не пьетэ? – потом прислушался. – Здаеться, «Иван» сив…
– Кажется, гости. Ладно, замполит встретит…
– Нет, Паша… Извините, товарищ подполковник, этот борт должны встретить вы, – Хренов встал и протянул командиру шапку.
Бессонов посмотрел внимательно в глаза другу и все понял. Сорвался с места и, не застегивая куртку, бросился к стоянке. Сердце колотилось даже в висках.
Борт мучительно долго останавливал винты, наконец открылась дверь и в проеме появился обвязанный пуховым платком до пояса Иван. Увидел Бессонова и с криком «Папка!» бросился ему в руки. Обвил руками шею, прижался и все повторял: «Папка! Папка! Как зе я соскучился!»
Высунулся бортач и закрепил лесенку. Бессонов во все глаза смотрел на дверь. Сердце остановилось… Появились, сошли какие-то люди. Он их не знал и сейчас почти ненавидел… Наконец, появилась она, румяная, родная и безумно красивая… Он бросился, подал руку и буквально отодрал от шеи Ивана, чтобы обнять жену. Краем глаза заметил, что полк собрался не в полном составе, но ему было все равно.
– Здравствуй, любимая. Как я рад!
Бес обнимал и гладил ее одной рукой. Во вторую обеими ручонками вцепился Иван.
– Сюрприз, кажется, удался…
Бессоновы повернули головы: рядом стояли и улыбались Утесов и замполит.
– Леонид Осипович, здравствуйте. Рад приветствовать вас! Извините…
– Это мне честь побывать в легендарном полку. Вы не беспокойтесь, мы с Андреем Семеновичем все решим, а вас ждем на концерте.
Летчики похватали чемоданы и реквизит артистов и повели их к столовой. У самолета стояли Бессоновы и Хренов. Шура наконец отошла от Павла и обняла Михалыча. Тот, используя ее как щит, тут же раскололся:
– Паша, извини, но я выполнял наказ Александры.
– Почему этот наказ касался только меня? Весь полк знал! Ну, ужо погодите!
– Ладно, командир, потом расстреляешь, а сейчас можно я Ивану тут кое-что покажу? А то у них взлет до темноты…
– Как?!
– Ты думал, мы на неделю? Ванечка, все внимательно смотри, что дядя Леша покажет, потом расскажешь… Пойдем, любимый, нам есть о чем поговорить…
Но разговора не получилось. Во всяком случае, до концерта. Казалось, они будут целоваться до бесконечности.
– А тебе разве можно? – неожиданно спросил жену Бессонов, когда она отдыхала у него на руке, глядя на бревна перекрытия блиндажа.
– Можно. Мне, дурачок, все можно… Только волноваться нельзя. Хорошо у тебя… В гости никто не заходит?
Вместо ответа он притянул ее к себе и вновь поцеловал. Она сначала ответила, потом освободилась и спросила:
– Ты за временем следишь? Уже двенадцать! Быстро!
Они действительно быстро оделись, Шура даже успела навести на ходу красоту. И – почти бегом в столовую. А там… Какому яблоку – зернышку упасть негде!
Бессонов раскланялся с Утесовым и занял место прямо перед импровизированным занавесом. Шура села так, чтобы Иван оказался между ними. Рядом и за спиной – летчики, штабные, потом техники, зенитчики, бойцы БАО… Иван был полон впечатлений и был готов сразу ими делиться, но занавес сняли, и столовая взорвалась аплодисментами.
Когда Утесов запел, наступила такая тишина, что стало слышно, как кто-то на кухне, нарезая салат, тихо стучит ножом по доске. Великий артист настолько овладел публикой, что никто этого не заметил. Этого да, но все заметили тепло южного солнца, зелень одесских бульваров и даже запах моря. Все почти наяву увидели свои мечты о мире, невольные улыбки появились на лицах.
Новые песни – и новые картины перед глазами. Опять улыбки. И они не сходили, пока конферансье не объявил… Ивана. Бессонов вздрогнул, а зал радостно загалдел. Ваня сам назвал произведение и композитора. Шум стих, и чистый, ясный голос поразил всех как гром среди ясного неба. Лица бойцов окаменели, у многих выступили слезы. Кто смог, поднялся и слушал стоя. Когда стихла последняя нота, никто не посмел нарушить тишину. Зааплодировал Утесов, за ним все остальные. Долго и яростно, словно клялись – сломаем, загоним, победим!
Не успели до конца улечься страсти, вновь заговорил конферансье. Он начал шутить, но подошел Утесов и что-то сказал ему на ухо. Тот кивнул и отошел. Своим неповторимым сочным голосом Леонид Осипович произнес:
– Вас всех, уверен, интересует, как мы оказались здесь?
– Да! Конечно! Расскажите! – раздалось из зала.
