– Поговорим позже. Что-то петух раскричался: наверное, лиса бродит вокруг курятника…
Люсьена вышла на улицу. Ее супруг тяжело вздохнул – тревога комком стояла в горле, мешая нормально дышать. Он страшился грядущего разговора с сыном, пытаясь догадаться, известно ли ему о том, что случилось с сестрой.
– Вот несчастье на мою голову! – пробормотал он в бороду. – Помнится, вчера я потрепал немного нашу девчонку… Она меня бесит одним своим видом. Подумаешь, какая цаца! Выучилась, работала в городе! Не повезло мне, и все дела. И принес ее черт домой, когда я был в конюшне. Если бы я ее не заметил…
Разрозненные картинки вчерашних событий замелькали в сознании Бастьена, все еще одурманенном винными парами. Он был близок к отчаянию – мучительное состояние для такого человека, как мсье Мийе.
– Нельзя отпускать парня, надо что-то сделать, чтобы он остался, – проворчал он, прижимая дрожащую руку ко лбу, словно это могло помочь привести мысли в порядок.
От энергичных шагов Армана заскрипела лестница. Фермер застыл в напряженном ожидании, взгляд заметался по комнате.
Юноша вошел в кухню. На нем был домашний халат из шотландки, на шее – шарф. Лицо Арман прятать не стал – ни под платком, ни под бинтами. Отец встретил его боязливым взглядом.
– Доброе утро, сынок, – первым заговорил он, и голос дрогнул.
– Утро будет добрым, когда я уберусь отсюда подальше, – сухо ответил Арман. – Что, боишься на меня смотреть? Мое обезображенное лицо пугает? Старый мерзавец – вот ты кто!
Фермер молча проглотил оскорбление, еще сильнее сгорбил спину. Он даже не заметил, что сын обращается к нему на «ты», чего прежде не бывало. И вдруг, к изумлению Армана, отец разразился громкими рыданиями, отчего лицо его моментально сморщилось и стало пунцовым.
– Я плохо помню, что натворил вчера, но это все из-за тебя, сынок! Ну не хочу я тебя отпускать! Ты не можешь вот так запросто взять и бросить нас с матерью, – с трудом переводя дух, всхлипывал Бастьен Мийе.
Признание собственной вины и почти униженное смирение не оставили Армана равнодушным, однако своего отношения к отцу он не переменил – слишком сильны были в нем злоба и отвращение.
– Вот как? Тебя послушать, так ты и сестру избил и прогнал со двора из-за меня! Сам-то ты ничего плохого никогда не делаешь! Плачь и стенай сколько хочешь, но меня ты этим не удержишь. Даже не надейся!
Арман прошелся по комнате, сжимая в руке носовой платок, которым вытирал слюну после каждой реплики. Бастьен встал со своего места у очага, подошел к нему и попытался взять за плечо. Сын увернулся, как будто даже отцовское прикосновение было ему отвратительно.
– Ты не можешь так просто исчезнуть, – заговорил фермер. – Придется сказать тебе кое-что, чего я не говорил никому, даже твоей матери. С тех пор как я гну спину на графской земле, я кое-что откладываю. Видишь тот шкаф с выдвижными ящиками? Так вот, за левым ящиком у меня тайник, и я, сынок, держу в нем золотые луидоры. Считай, что они – твои! Я отдам тебе все, если ты останешься дома. Будем работать на пару, посадим вдвое больше пшеницы и капусты на том участке, который я распахал этой осенью! И лошадок ты любишь… За каждую проданную лошадь будешь получать половину цены; моя половина пойдет хозяину.
Арман вздохнул. Правила, согласно которым прибыль следовало делить между арендатором и арендодателем, были ему хорошо известны. Отцу наверняка пришлось жульничать, и не раз, чтобы заполучить пресловутые золотые луидоры, которыми он теперь рассчитывал его прельстить.
– Оставь себе свои деньги, – поморщился он. – Вчера я все сказал и повторять не стану. Если ты забыл – тем хуже для тебя. Работа фермера меня совершенно не привлекает. Такая жизнь – не для нас с Изорой.
– Изора, Изора… – пробурчал Бастьен. –
– Ведь это графиня выбрала имя для сестры. Мог бы и отказаться, но нет же – ты всегда ходишь перед ней по струнке.
– Скажешь тоже! Разве можно отказать госпоже, если она чего-то хочет?
Фермер покосился на бутыль фруктовой водки на полке и, борясь с искушением, закрыл глаза. Пренебрежение со стороны сына совершенно его обезоружило. Более того – такое отношение было для Бастьена, как нож в сердце. Он повалился на лавку и оперся локтями о стол.
– Значит, зря я тут распинаюсь… Ты едешь в Люсон ворковать со своей Женевьевой. Зачем тогда вообще приезжал? Послал бы ей письмо, встретились бы в городе…
– Я не планировал этого заранее. А теперь… Если хочешь, чтобы я хоть иногда к вам наведывался, нужно поговорить начистоту. Я полночи не мог заснуть, все ломал голову… Чем тебе так не угодила Изора? Как смеешь ты обращаться с ней хуже, чем с собакой? Я хочу услышать правду!
