Возможность представилась во время очередного перекуса. Гюстав и новый углекоп по фамилии Грандье что-то живо обсуждали, присев на продольную балку на стене. Они пили сидр из одной бутылки и из одной коробки накладывали паштет на большие ломти хлеба.
Малообщительный по натуре, Амброжи привычно устроился на отшибе. Глядя перед собой в пустоту, он развернул салфетку, в которой оказался кусок сдобной булки и яблоко.
– Тесть, если хотите, могу угостить вас куском орехового пирога, – предложил Тома, подходя ближе.
– Спасибо, мой мальчик, не стоит. Я не голоден. В последнее время мне что-то ни есть, ни пить не хочется.
– Что-то случилось? – вполголоса поинтересовался молодой Маро. – Еще утром, когда вы приехали за нами в Вуван, мне показалось, что вид у вас невеселый. Надеюсь, не потому, что мы с Йолантой поженились?
– А что еще оставалось? Пришлось покрывать позор.
– Я люблю Йоланту по-настоящему и хочу, чтобы вы это знали. И я собирался на ней жениться еще до того… ну, вы понимаете. И к Пьеру очень хорошо отношусь.
Станислас Амброжи внимательно посмотрел на лицо Тома, освещенное светом лампы, которую он поставил рядом.
– Бедный мой Пйотр! О том, что ты спас ему жизнь, я помню всегда.
Какое-то время они сидели молча, прислушиваясь к шумам шахты, часто оглушительно громким. Где-то по рельсам катили берлины с углем, мерно ударяли о стену обушки, перекликались забойщики, ржали лошади.
– Мсье Амброжи, Йоланта вошла в мою семью, и я теперь должен стать частью вашей. Есть кое-что, что меня беспокоит. Вопрос, на который я очень хочу получить ответ.
Тома покосился на отца и Грандье, которые как раз убирали остатки еды в сумку.
– Йоланта призналась, что у вас есть пистолет, – прошептал он поляку на ухо. – Будет лучше, если вы как можно скорее покажете его инспектору Деверу, он как раз ищет орудие убийства. Он наверняка знает марку пистолета, раз у них есть пуля, извлеченная из тела Букара. Маленькая проверка – и станет ясно, что вы не имеете к этому никакого отношения. В противном случае, если о пистолете, кроме вашей дочки, известно кому-то еще, на вас могут донести или даже обвинить в убийстве.
– Зачем Йоланта тебе рассказала? – взвился Станислас Амброжи.
– Она боится за вас. Поэтому я и решил поговорить, – оправдывался Тома. – Она плакала, когда говорила о вас, – там, в «Оберж-де-Вуване», после свадьбы.
– А если бригадира застрелили из моего пистолета? – Лицо Амброжи перекосилось от гнева, что немало удивило Тома. – Я скажу, что меня мучит, сынок! Нет у меня больше пистолета, его украли! Когда, как – понятия не имею! Поэтому подозреваю всех и каждого и не могу заснуть, даже когда валюсь с ног от усталости.
– Кто-то украл пистолет? Когда? До смерти Букара или после?
– До, черт бы их всех побрал! Иначе стал бы я так переживать!
– Тесть, послушайте, но ведь чтобы стащить пистолет, надо было знать, что он у вас есть! Ну и вляпались же вы в историю! Мы еще обсудим ситуацию, но не здесь, – пообещал Тома.
Гюстав Маро, который то и дело с любопытством посматривал в их сторону, снова взялся за обушок. Грандье тоже вернулся к работе, негромко напевая жалобную песню углекопа:
Тома покачал головой, удрученный тем, насколько слова песни отвечают действительности. Его отец окликнул коллегу:
– Уж лучше молчи, Грандье! Подумай о товарищах, которые погибли недалеко отсюда.
– Вот о них я, Маро, и думаю! Поэтому-то и пою!
Станислас Амброжи нервно пожал плечами, и каждый занялся своим делом.
Изора заперлась на ключ в своей комнате. Разумеется, родителям такое поведение не нравилось, зато она чувствовала себя свободно и в безопасности. В детстве она не решалась нарушить прямой запрет, исходивший от отца, и подолгу гипнотизировала ключ в двери, мечтая закрыться изнутри. Но сегодня вечером она сделала это совершенно естественно, как и на протяжении последних двух лет.
– Что же мне завтра надеть? – тихонько прикидывала она, сожалея, что ее единственное зеркало такое маленькое.
