После гибели Иезавели я бежала на север, не испытывая ни малейшего желания увидеть, что будет с Израилем. Я знала, чем он станет с воцарением Ииуя: землей, где только мужчины вольны распоряжаться, пишут книги и устанавливают законы; миром, упорядоченным исключительно по представлениям мужчин, к их удобству и выгоде. Местом, где женщины снова станут собственностью, сосудами для вынашивания детей, невидимыми, недолговечными, не вполне человечными.
Иезавель уже начали демонизировать, выставляли распутницей – это при ее-то верности мужу. Проклинали ее чувственность, красоту, любование собственным телом. Само ее имя изменили, произнося последний слог как «гель», что на их языке означало «навоз».
Куда мне было идти? Наверное, снова повидать Дамаск. Потешить свою ярость среди тенистых колоннад. Отправиться в благоухающий оазис Пальмиры.
Я не спешила. Во времени у меня никогда не было недостатка.
Немного задержавшись в Изрееле, я пересекла Иордан, вступив в беспокойные земли Галаада. Но стервятники уже покинули поля битв, разлетевшись по округе, ибо теперь весь Израиль был охвачен войной. Империи на севере, востоке и западе поднимались и рушились одна за другой. И всем им, казалось, неизбежно требовалось пройти маршем по этим землям. Египтяне, ассирийцы, персы, греки… Израильтян сорвали с их земли и рассеяли за Евфратом. Их города были сожжены, поля – вытоптаны в пыль, скот – истреблен.
В мгновение ока, как мне показалось, иудеи вернулись. Вновь поднялись ввысь башни Иерусалима и Самарии, зазеленели виноградники, были восстановлены храмы.
Пришли новые захватчики, на этот раз с запада: закаленные в боях римляне, потомки древних беглецов из Трои. Маршируя под знаками орла, они заполонили все дороги. Они принесли с собой новые законы, новых богов… и старые пороки.
Вода влекла меня, и я пошла вдоль сияющего Иордана на север. Движение против течения напоминало мне возвращение во времени. Я вышла к месту, которое показалось мне знакомым. Возможно, я и в самом деле бывала здесь раньше. Если учесть мои долгие странствия по этим местам, это вполне вероятно. Деревенька выглядела ничем не примечательной: горстка крашенных известью домиков, жавшихся к самому берегу Галилейского моря. Затрудняюсь сказать, решила ли я сама остаться здесь или просто остановилась, словно камень, скатившийся по склону холма. Только позднее я заметила, что главным занятием здешних жителей является засолка рыбы. В деревне имелась башня – осыпающаяся от древности смотровая вышка пастухов. В честь нее селение и получило свое название – Магдала.
Я заняла пустующую хижину на окраине, подальше от вони разделанной рыбы, но поближе к берегу, чтобы с порога наблюдать за вечно изменчивым морем. Зимой над водой упрямо реял голубоватый туман. На дальнем берегу бледные холмы нависали над плоскими крышами города Гиппос. Каждое утро восход освещал дорожку через безмятежное море к моей двери.
Теперь я редко вспоминала об утраченных крыльях, но, когда ласточки, порхавшие на склонах горы Арбель, пролетали через окна смотровой башни и носились низко над водой, мне очень хотелось быть вместе с ними. Я держала коз и бродила по западным холмам среди ладанников и диких каперсов, делала снадобья по старым рецептам Нореи и продавала их на рынке Капернаума, ухаживала за оливковыми деревьями и давила масло, как когда-то давным-давно на склонах Арарата.
Летом, спасаясь от жары, я уходила со стадом в горы. С утесов, поднимающихся над Магдалой, я смотрела на пузатые паруса рыбацких лодок, что возвращались в бухту на заре, на женщин, вяливших рыбу на огромных деревянных рамах вдоль берега. Каждый месяц печальный вой шофара из синагоги на самом берегу приветствовал новую луну.
Народ здесь жил простой и суеверный. Чтобы не выделяться, я взяла обычное здешнее имя – Саломея. Но местные меня не любили. Я жила одна, без надзора, не нанимала мальчишку пасти коз, сама ездила на рынок, отказывалась покрывать голову, поскольку роскошные кудри Ашеры были Ее гордостью, как и моей. Но все же после наступления темноты мужчины, презиравшие меня днем, шли к моей двери, полагая, что, раз я столь предосудительно живу отдельно и без надзора старейшин и книжников, мое тело можно купить.
Иногда, не столько ради звонкой монеты, сколько ради компании, я их впускала.
Однажды дождливой ночью такой ночной визит принес мне нечто более значительное, чем общество рыбака, ищущего утешения в моей плоти.
Темные тучи клубились в небе. Бушующие волны швыряли рыбацкие лодки, словно щепки. При свете лампы, сидя в уюте у теплого очага, я представляла себе, что только под моим присмотром суденышки находятся в безопасности.
Дождь колотил по крыше с такой силой, что я едва расслышала стук.
– Сестра, впусти меня! – взмолился человек за дверью. – Трактирщица меня прогнала с порога. В такую погоду я слягу еще до того, как дойду до Капернаума.
Я посмотрела на мокрые кудри, облепившие лоб гостя, на плавный изгиб его шеи. Положив ладонь на железный нож, который повсюду носила с собой, я впустила мужчину в дом.
