– Да! – Павел ударил посохом в каменистую землю. – Женщина должна жить в молчании и покорности! Я не позволяю и никогда не позволю женщине учить мужчину или иметь над ним власть!
Женщины вокруг буквально взорвались от гнева.
– А как же жрицы нашей богини Миры? – вопрошали они. – Неужели святые женщины Артемиды Элефтерии тоже должны склониться перед мужчинами?
– Да, да и еще раз да! – ревел Павел. – Ибо что есть ваша богиня, если не идол? Вы приносите жертвы демонам, а не живому Богу!
Толпа заклокотала от ярости. Мужчины развернулись и пошли через толпу в поисках смутьянки. Женщины, сцепившись руками, сдерживали мужчин, плотно прижав их к пригорку, на котором стоял Павел.
Мариам бросила на оратора последний гневный взгляд, возвысила голос и прокричала в глубокое голубое небо:
– Хрестос! Хрестос! Хрестос! Он был Хрестос, Добрый Человек, и никогда не звал себя Христом-Мессией! Он никогда не требовал от женщин молчания! Он говорил с нами и о нас, говорил от имени Софии о мудрости богини! Ты лжепророк! Ты перевернешь мир с ног на голову! Ты несешь свое Евангелие, а не его!
Ее слова пронеслись над толпой, словно глаз бури. Напряженный удар сердца – и смысл воззвания впитался в пересохшую почву. И воцарился хаос. Окруженные мужчины изо всех сил пытались выбраться; женщины держали строй, все плотнее сжимая.
Кто-то схватил меня за плечо. Высокая женщина в цветастом одеянии жрицы позвала нас с собой. Я схватила Мариам за руку и потащила назад через толпу, расступившуюся, чтобы пропустить нас.
Наша благодетельница повела нас через терновник и густые заросли, спотыкаясь на рыхлых камнях и гравии, пока мы не оказались в нижнем городе. Мы не остановились ни для того, чтобы забрать мула и тележку, ни для того, чтобы сесть на родосский корабль, привезший нас и все еще стоявший на якоре в широкой бухте. Попрощавшись с нашей провожатой, мы ускользнули в темный лес на западе от города и шли, не переводя дух, до тех пор, пока не уверились, что нас не преследуют.
После случившегося в Мире Мариам стала разговорчивее и злее. Мы шли по темным лесам вдоль скалистых берегов Ликии, преследуемые шакалами, которые выли каждую лунную ночь.
– Раньше было точно так же! – бушевала пророчица. – Эти новые последователи никогда и не знали его! Они не понимают. Это все дело рук Кифы!
Я отвела в сторону ветку можжевельника, чтобы дать ей пройти.
– Кифы?
– Когда-то его звали Симон. Потом – Петр. Иешуа всегда называл его Кифой, своим камнем, – с горечью ответила она; ветка вернулась на свое место. – Иешуа нравилось давать новые имена последователям, словно они рождаются заново.
Мы вышли из леса на берег широкой бухты. На волнах покачивались лодки, привязанные к колышкам, вбитым в песок. Женщины потрошили рыбу в тени зачахших от морской соли кедров.
– Но он, Кифа, и был как новорожденный! – Мариам воздела руки к чернеющему небу. – Злобный, будто младенец, отлученный от молока; коварный, как ребенок, не желающий делиться игрушками. Он отвернул Иешуа от меня. От меня! Понимавшей его ценность, любившей его сильнее всех.
Я привела ее к подветренной части выступающего утеса, чтобы укрыться от надвигающейся бури. Я развела огонь и приготовила рыбу, которую выторговала у женщин на берегу. Когда нас окутал соленый, наполненный дымом воздух и небо слилось с морем, я попросила ее продолжить.
– После Египта мы странствовали много лет, – вздохнула она. – Дошли до Индии, что в устье Инда. Возвращались мы через Парфию, Аравию и Идумею. Мы учили и учились, собирали толпы. В местах, которые помнили Богиню, нас ждал успех. Беды начались в Капернауме.
Я вспомнила, как Мариам плюнула в сторону этого города, когда мы миновали его по пути в Дамаск.
– Там мы и встретили Кифу. – Она мрачно смотрела на море, где волны вздымались все выше и выше; долетавшие до нас капли воды шипели в трескучем пламени костра. – Тогда его звали Симоном. Он был рыбаком, хоть по его самомнению так и не скажешь. Этот человек извивался меж имен и лиц, словно угорь меж водорослей. Дармоед, пустышка, змея, пригретая на груди. – Мариам принялась крошить угли палкой. – Это я предложила проповедовать среди рыбаков. Неплохая задумка, верно? Сделать из них ловцов человеков. Но Кифу не волновало то, о чем мы говорили. Ему было плевать на мудрость. Он ничего не понимал в гармонии или сострадании и видел только власть, которой мог обладать Иешуа. Это Кифа назвал его долгожданным Мессией и распустил слух, будто Иешуа родился в Вифлееме, исполняя древнее пророчество, а не в Назарете, где он на самом деле вырос. «Он не сын того злого Отца, – говорила я Кифе. – Он сын любящей Матери».
«Кто знает, да и какое это имеет значение, если люди слушают его? – ответил Кифа. – Заполучив паству, Иешуа может сказать, что Бог – его Отец, что он несет новое послание, дает новый завет».
