Из Коринфа – в Аргос. Мы прошли через величественные Львиные ворота разрушенного города Агамемнона, потом дальше – в целебное святилище Эпидаврос, посвященное богу медицины Асклепию. Повсюду мы находили группы и общины странной новой секты, хрестиан, называвшие себя церквями. Все они немного различались и предлагали разные, иногда противоречащие друг другу воспоминания о своем основателе, Иешуа, и толкования его учений. Одна из таких групп утверждала, что он послан божественной Софией, другая называла его сыном Божьим, третья считала его простым человеком. Одни молились его Отцу, другие – Матери. Спорили, призывал ли Иешуа к миру или пришел вести войну, творил ли чудеса или просто указывал путь к знаниям. Кто-то говорил, что он воскрес, но другие возражали, что такая вера – для дураков, потому что это невозможно: воскресение является символическим, отражающим вечное присутствие мудрости, которую принес Мессия.
– Почему они не могут прийти к согласию о том, что делал и что имел в виду Иешуа? – спросила я у Мариам.
– Я расскажу тебе одну историю, и ты все поймешь, – ответила она.
Пророчица остановилась, чтобы набрать воздуха в грудь.
Мы направлялись в Эрмиони по дороге, поднимавшейся в горы меж двух вершин Дидимы. Стояло раннее утро, наполненное ароматом сосен; нас ждал один из многообещающих весенних дней. Лаодика со своими девушками целеустремленно шагала впереди.
– Однажды в Капернауме мы гостили у Кифы. Обычный обед, какие бывали у нас тысячу раз. Когда все поели и налили вина, в дверь громко постучали. Мы замерли, а некоторые полезли под стол. Но это оказались не солдаты, которые часто являлись, чтобы схватить мужчин и насильничать женщин. Это был калека, которого принесли друзья. Андрей отослал их, потому что носилки не пролезали в дверь.
«Верни просителей, – сказал Кифа. – Спустим больного через крышу».
Это был простой галилейский дом с грубыми нештукатуреными стенами, крытый лишь ветками вперемешку с глиной и соломой. Поэтому Кифа с Андреем разобрали ветки, осыпая глиной нас, оставшихся внизу. Мужчину на носилках с помощью веревок опустили прямо на стол.
«И чего ты хочешь от Иешуа?» – спросила я Кифу, который наслаждался происходящим.
«Чтобы он исцелил страждущего, разумеется».
«Я не могу его исцелить», – прошептал Иешуа.
«Конечно можешь, – возразил Кифа. – Ты же Мессия».
Мы уже раньше спорили об этом, но я прикусила язык, потому что не подобает браниться, когда на столе стонет и скрежещет зубами человек. Иешуа некуда было отступать, ведь его спутники даже разобрали крышу, чтобы доставить этого человека к нему. Поэтому Иешуа подошел к носилкам. Он коснулся лба мужчины, взял его за руки и почувствовал, что тот испытывает сильные муки.
«Брат мой, – сказал он с любовью и состраданием, – твои грехи прощены».
«Кто ты такой, чтобы прощать его? – вскричал один из друзей страдальца со стропил. – Мы принесли его, чтобы ты его исцелил!»
Иешуа вспыхнул от гнева.
«А что я, по-твоему, должен сказать? Возьми постель твою и ходи?»
Едва он это произнес, как калека поднялся с носилок и неуверенно поставил ноги на землю, после чего свернул подстилку, на которой лежал, и ушел. Все оживились. Друзья калеки слезли с крыши, и мы слышали, как они начали шататься по улице, провозглашая Иешуа Мессией. Андрей упал на колени. Яков и Иоханан склонили головы в почтении.
«Великое дело свершилось здесь сегодня! – провозгласил Кифа. – Не только исцеление, но и отпущение грехов, которое, как мы все знаем, может дать только Бог».
Иешуа не сказал ни слова никому из нас. Он ушел в холмы и не возвращался до следующего утра. Несколько дней он не смотрел мне в глаза.
Тем временем мы с Мариам достигли верхней точки подъема и с высоты увидели море. В сверкающей синеве трепетал белый парус. Скоро нам предстояло отплыть в Иудею.
– И что ты сделала? – спросила я.
– Начала следить за Кифой по всему Капернауму, – ответила Мариам. – Смотреть, с кем он говорит, в чьи руки отдает монеты. Поэтому я узнавала лица тех, кто потом приходил в его дом или мимо кого мы проходили на улице: тех, кто прозревал, обретал слух или начинал ходить, очистившихся прокаженных, избавленных от бесов одержимых, покойников, оживших после случайной встречи с Иешуа – Мессией.
Я оттягивала финал сколько могла. Но зимние чемерицы уступили место весенним цветам: ярко-зеленому буйству молочаев, пестрым цикламенам. Склоны холмов усыпали солнечные нарциссы и кроваво-красные маки. Мариам настаивала на возвращении.
Мы плыли на судне, вышедшем из Нафплиона, потому что оно делало больше всего остановок. И все равно я тянула время. Когда мы взошли на борт в Эрмиони, меня порадовало, что Лаодика по-прежнему с нами: эти места кишели пиратами и другими темными личностями.
Путешествие выдалось непримечательным, если не считать странного поведения Мариам. Она расхаживала по палубе, отказываясь разговаривать со мной или с другими женщинами, предпочитая общество моряков, и почти ничего не ела. Наутро, когда мы увидели высокий утес Яффы, означавший конец нашего путешествия, она обернулась ко мне:
