Она была полна решимости заново пережить ту трагедию. Я так и не узнала, двигала ли пророчицей любовь к Иешуа или желание исправить извращение их веры. Но мне было ясно, что Мариам не заставить замолчать. Из всех мест на земле именно здесь нельзя проповедовать о Святой Матери и конце Бога Отца. Такое богохульство спровоцирует священников храма, а талант Мариам устраивать беспорядки насторожит римлян. Если я не предам ее хрестианам, появится куда больше желающих заполучить ее.
В тот вечер мы сидели за простой трапезой в верхней комнате дома дубильщика, у которого жили. Ягненок с горькими травами, бобы, хлеб и вино, корзина фруктов – все это принесла из таверны одна из девушек Лаодики. Беседа шла легко и беспечно, пока Мариам, собрав хлебной коркой остатки соуса в тарелке, не сказала:
– Жаль, что ты отослала учениц. Мне бы хотелось, чтобы они сейчас сидели здесь с нами за последней трапезой.
Девушки тревожно переглянулись.
Лаодика задумчиво дожевала и спросила:
– Почему ты называешь эту трапезу последней?
– Потому что сегодня они придут за мной.
– Они тебя не получат, пока у меня есть силы. И нож! – Лаодика наколола на острие кусок мяса с тарелки и съела его прямо с клинка.
– Милая Лаодика, – улыбнулась Мариам, – ты была мне утешением и щитом. Но пришло время, и я должна уйти одна. Этого не изменить.
Был третий час ночи.
Мариам взяла со стола гранат.
– Помните меня, когда будете есть плод этого дерева, – сказала она. – Ибо это символ мудрости, дара нашей Святой Матери. Она есть древо жизни в безупречном единении с этим миром, укорененное в земле и тянущееся к солнцу, поливаемое дождем, ласкаемое ветром. Ее плоды поддерживают существ, которые разносят семена, чтобы дерево могло вырасти снова. Мы все плоды от этого древа. – Она подняла чашу. – Помните меня, когда будете пить это вино – плод лозы, кровь нашей Матери. Пусть благодать посетит всякого, кто будет пить от Нее.
Мариам встала.
– Я пойду в сад. – С этими словами она поцеловала меня в щеку и прошептала на ухо: – Пришли их ко мне туда.
Я не стала спрашивать, какой сад имеется в виду. Это был Гефсиманский сад. Она собиралась в то место, где в последний раз была с Иешуа.
Дверь тихо затворилась за ней.
– И ты отпустишь ее вот так? – Лаодика указала острием ножа на дверь.
Я допила вино.
– Если ты думаешь, что я – или, если уж на то пошло, любой другой – имеет над ней власть, то глубоко ошибаешься.
Я налила и опрокинула еще одну добрую чашу вина и вышла в холодную ясную ночь.
Узкий серп убывающей луны поднялся над городскими стенами, когда я брела по темным улицам. Найти хрестиан было нетрудно. Они каждую ночь молились на холме Голгофы за Садовыми воротами. Я поплотнее укуталась в плащ, убеждая себя, что ни к чему это не приведет: Мариам – всего лишь женщина, единичная мелкая помеха для их быстро растущего движения. Какую угрозу она представляла для паствы Мессии?
Но все равно я выполнила то, о чем просила Мариам. Отозвав в сторону ее преследователя – того самого, из пещеры в Магдале, – я сказала ему, где искать Мариам и что она одна, без охраны. Что я предала ее не ради кошелька с монетами или иной награды, но во имя Христа, ради его славы и памяти, ради блага всего человечества.
Я пришла в Гефсиманский сад в самый глухой час ночи. Видение Нореи оказалось истинным: там было дерево. Последние лучи вечерней звезды светили на Мариам, тело которой раскачивалось на ветви старого фисташкового дерева. Ее ступни висели над самой землей. Будь она хоть на палец выше, убийцам пришлось бы искать другую ветку. Веревка поскрипывала под невеликим весом Мариам, прорезая борозду в нежной шее. Отрезанные волосы были разбросаны клочьями по каменистой земле. Ее раздели донага и вдоволь поглумились над ее телом. Багровые кровоподтеки показывали, куда ее били и как держали. В глубоком порезе на виске темнела запекающаяся кровь.
Я перерезала веревку и сняла петлю с шеи пророчицы.
Мое дитя и мой учитель. Рожденная от моего тела и бесчисленных поколений матерей между нами.
Я похоронила ее там же, в саду, насыпала груду камней над могилой и зажгла лампу, чтобы разогнать мрак над местом упокоения Мариам.
Я поступила вопреки собственному здравому смыслу. Вопреки всему, что считала правильным или справедливым. Таково проклятие мудрости. Мы вольны делать выбор, следуя собственной воле. Но потом приходится жить с последствиями этого выбора.
Некоторые из нас прожили со своими сожалениями гораздо дольше других.
В Дамаске я остановилась перед той же обшарпанной неполированной дверью. Улицы были безлюдны, переулки – темны, хотя до заката оставалось еще несколько часов. Ничего не изменилось. Только в этот раз на стук ответили.
Иоанна постарела на добрый десяток лет с тех пор, как я в последний раз видела ее всего восемь месяцев назад.
– Она умерла?
Я кивнула.
– Я пришла за сундуком.
Она отошла в сторону и указала на лестницу:
– Там, наверху.
