В верхних комнатах дома царил беспорядок. Простыни на кровати были скомканы и грязны, в углу стояла неопорожненная ночная ваза. Я нашла сундучок, спустилась с ним обратно и пошла искать Иоанну. Стол в задней комнате, на котором хозяйка прежде готовила изобильную пищу, стоял пустой: ни горшков с мукой, ни амфор с маслом, ни корзин, переполненных инжиром, фисташками, персиками и сливами. Очаг не горел, кувшин для воды тоже был пуст.
Я отыскала Иоанну в саду, где мы с Мариам работали тем летом, с которого не минуло еще и года. Там, куда хозяйка дома приносила нам бесконечные запасы вкуснейших пирогов и роскошной снеди, бездонные сосуды вина и чая с медом.
– Она просила меня передать тебе это, – я протянула письмо.
Иоанна непонимающе уставилась на меня.
– Я не умею читать. Мариам это знала. Или забыла.
Я сломала печать и прочитала послание.
Приветствую тебя, мать моя как телом, так и душою, ибо ты научила меня жить и любить. Не скорби, что я оставляю тебя, ибо жизнь получилась прекрасной. В тебе были корни моего дерева. Ты удерживала меня и давала мне силы, пока я тянулась к свету и воздуху. Ты поливала и питала меня, чтобы я могла расцвести. Что я, если не твой плод? Жаль, я не могу оставить тебе ничего, кроме своих слов, которые я сею, как ты посеяла меня, в плодородную землю всех наших матерей. Ты найдешь меня в тех, кто придет потом. Будь благословенна, дорогая моя мать, и ступай с любовью. Твое дитя, Мариам.
Я оставила Иоанну в саду среди бальзаминовых кустов, не утерев с ее щеки одинокую слезу. Взвалив сундучок в тележку, стоявшую на улице, я закрыла за собой дверь.
Мне было жаль Иоанну. И жаль до сих пор. Я знаю, каково потерять ребенка.
Я не открывала сундук, пока не вернулась в свою старую хижину в Магдале у самого берега. Открыв же наконец крышку, я обнаружила, что Мариам, эта бесконечно удивительная и потрясающая женщина, оставила мне еще один, последний сюрприз. Рядом со свитками и томами, которые я с таким тщанием сама написала под ее диктовку и по ее указаниям, оказались другие тексты, написанные другой рукой. Буквы были неровные, словно написанные в спешке, плясавшие под разными углами и неодинаковые по размеру, часто в чернильных кляксах, но в основном читаемые. Тексты размещались на отдельных листах папируса, сложенных как попало. Наконец мне с большим трудом удалось разобрать их по порядку.
На первой странице красными чернилами, которые я сама смешала из охры, истолченного в порошок красного анемона и козьей крови, неровными, неумелыми буквами было выведено: «Евангелие от Мариам».
Глубоко вздохнув, я принялась читать.
Передо мной был рассказ Мариам о ее жизни с Иешуа, написанный в ее легком, таком знакомом мне теперь стиле. Он разительно отличался от других заветов, что в последующие годы были объединены, от мужских повествований, ставших Святым Писанием. Но никогда не доводилось мне читать слова об Иешуа, написанные с большей любовью, чем на этих страницах. О ее любви к нему и его любви к ней. «Мой жених», называла его Мариам. «Отрада сердца моего».
Она рассказывала о той вести, которую они надеялись принести человечеству: о равенстве, а не господстве, о гармонии, а не иерархии, о сострадании, а не варварстве, о мудрости, а не тирании. О своих мечтах сделать лучше этот мир, а не мечтать об ином. Она описывала, как они с Иешуа росли вместе, словно две сплетающиеся лозы, в дни их становления в Египте. Как, путешествуя с проповедями по Парфии, Иудее и Галилее, дополняли и улучшали идеи друг друга, словно высаженные рядом с пшеницей бобы, находящие крепкую опору, чтобы тянуться ввысь. Как они спорили и в этих разногласиях находили новую силу. Две половины единого целого.
