Алва глазела на это с ужасом и надеждой. Ульфгрим тоже наблюдал со смешанными чувствами. Вероятно, и сам Йели хотел бы, чтобы его погребли столь странным способом. Когда от Йели ничего не осталось, кроме крови, Сифграй принялась и за нее. Она тщательно вылизала плитки, обнюхивая щели.
Наконец Сифграй распрямилась, гордая, красивая, хоть и донельзя жуткая в своем кровавом макияже. Она молчаливо смотрела на небо. Ульфгрим не удержался и проследил за ее взглядом, но ничего не заметил, кроме уродливого облака и обычных ночных облачков.
Алва не отрывалась от праматери всех волков. В тоскливом нетерпении подняла и опустила правую лапу.
Шерсть Сифграй озарилась мягким светом, очень похожим на свечение минералов, когда те попадают в лучи ультрафиолета. Сияние серебрилось по шерсти, будто ветерок, бежавший по ночному полю. Потом оно сконцентрировалось на шее Сифграй, ужалось и сформировало шерстинку.
Одну крошечную шерстинку, занявшую место среди тысяч других.
Сифграй прилегла и вздохнула, как после тяжелой работы. Алва привалилась к ней, вытянув лапы. Рядом с матерью она выглядела волчонком. Сам же Ульфгрим не отрывался от шерстинки. Она уже утратила сияние хрусталя, теперь ничем не отличаясь от других. Черный волк боялся отвести взгляд и навсегда потерять ее из виду.
Внезапно он всё понял.
«Йели, твой сын, стал частичкой тебя. Как и многие другие до него».
Ульфгрим осторожно потерся лбом о шею Сифграй и быстро отдернул голову, боясь, что больше не увидит тот самый волосок. Но шерстинка была на месте, притягивая взгляд. В ней как будто заключались все осенние поляны, и ветер с гор, и веселый лай, и взросление.
Волкам сложно изъясняться как люди, передавая все оттенки мимики и жестов, так что вопросы Ульфгрим приберег на потом. Он оставил Сифграй и Алву и оббежал площадку, тщательно обнюхивая каждый угол. Запахи сказали, что здесь, помимо Йели, были еще двое.
Оба – оборотни.
Два мастера прятать собственные запахи.
Но Ульфгрим без труда разобрал их глубинную вонь. Помимо того, что один провонял уксусом, а второй – лосьоном для укладки волос, оба пахли скалами. Их острыми, чуть терпкими внутренностями, где царит только мрак и дрожат поющие минералы. Так пахла Сифграй.
Эти двое были ее родней.
Ульфгрим бросил на жену быстрый взгляд. Напомнил себе, что время для вопросов еще придет, а пока они помолчат, как и полагается близким, когда кто-то умирает.
Черный волк подошел к своей семье и лег рядом.
«Не больше минуты, – сказал он себе. – В память о Йели».
4.
К лужайке последнего коттеджа по Лилунгсин подъехали две патрульные машины. Проблесковые маячки посверкивали, но сирены не выли, словно говоря: смотрите, мы здесь, но мы не помешаем вам отдыхать. За рулем второй машины сидел патрульный Лукас Ольберг. На пассажирском сиденье разместился сержант Ханс Эспеланн. Шумно сопя, он со слезами на глазах жевал хот-дог с горчицей и теперь подумывал спрятать его остатки в бардачке.
– Старик, я заставлю тебя вылизать всю машину, если ты прольешь хоть каплю этой дряни.
– Не очень-то обходительно со старшим по званию. Могу я использовать как поднос книжку твоего писаки?
– А еще чего! Да хрен тебе!
Оба не сводили глаз с дома Миккельсенов. Сейчас, окутанный тьмой и пульсирующим светом патрульных машин, коттедж напоминал обитель привидений. С поля позади полз густой туман, понемногу обмазывая дом зыбкими ручищами.
– Ролло хоть что-нибудь еще сказал?
– Только взять побольше людей и убедить писателя сунуть ручонки в петли. – Ханс аккуратно поместил недоеденный хот-дог в бардачок.
– Да? А вот я что-то не слышал, чтобы буквами качали мышцы, старик.
– А мысли тоже, знаешь ли, материальны. Во, прям как мой доги-доги-хот-дог!
Из первой машины выбрались Руперт Гринт и Карл Савойски. Оба были крепкими ребятами, служившими не первый год. Они поднялись по парадным ступеням, вежливо заглянули в темные окна и постучали.
Ханс Эспеланн и Лукас Ольберг тоже покинули машину. Однако решили повременить с визитом пару секунд. Ханс вычищал ошметки сосиски из брекетов, а Лукас прятал в форменной куртке книгу, надеясь-таки заполучить желанный автограф.
– Никого! – крикнул Карл Савойски.
Руперт Гринт включил фонарик и посветил им с левого края веранды на задний двор. Отрицательно помотал головой. Из дома по соседству донесся грохот. Там словно пытались передвинуть сервант, набитый посудой. И не просто передвинуть, а толкнуть его с разбегу.
Полицейские переглянулись.
– Ну чего? Придется проверить, – поделился соображениями Ханс.
За ним потянулись остальные.
Они сгрудились у парадной двери соседнего коттеджа. Фонари освещали их собранные лица. Постучал опять Карл. Его здоровенный кулак пару раз обрушился на дверь, как бы намекая, что вместо двери это может быть и чей-нибудь лоб.
Открыли почти сразу.
В дверном проеме возник Йон Сименсен. Вооружившись кухонным ножом, он держал на руках небольшого бульдога с постной мордой.
Руки полицейских потянулись к оружию.
