Ульфгрим гнался за ней, не понимая, плывет она или парит. Когда цепь зацепилась, с Ульфгримом остановилась и тень. Она колыхалась у кустов, напоминая отлитую из мрака статую, посвященную человеку с волком внутри. Ульфгриму даже показалось, что он смотрит на себя, а всё остальное – лишь игра его воображения.
Он слышал Алву.
Ее голос и запах умоляли остановиться, но он не мог. Не мог выбросить из головы Йели. Не мог позабыть молчание Сиф. Не мог остановиться, пока исступление не выплеснется наружу подобно лаве, сжигающей всё на своем пути.
Потом пень лопнул, Алва слетела, а Ульфгрим продолжил погоню.
Он продирался сквозь колючие кустарники. Чувствовал в них чужую волю. Воля эта была равнодушной и жестокой, как электрический стул, которому плевать, чью задницу поджаривать. Цепь больше ни за что не цеплялась, будто усвоив, что это мешает продвижению подопечного.
Ульфгрим видел, что приближается к лестнице, ведущей на вершину сумрачного холма. Иногда лестница загадочно поблескивала. Она словно пребывала в собственном мире, где попеременно всходили и пылали луна и солнце.
Тяжело дыша, Ульфгрим остановился у ступеней.
Эта лестница взбегала по косогору совсем с другой стороны. Черный волк побежал вверх, смутно ощущая, что проживает какую-то другую версию случившегося с Йели. Цепь звякала, повторяя форму ступеней. Ели и пихты с треском покачивались, вычищая с неба остатки звезд.
Отсюда открывался вид на Альту. Городок, жемчужина лесов и гор, сочился огнями и дымом и прогибался под чудовищным облаком, оседлавшим его жизни. Но Ульфгрим чхать хотел на здешние и нездешние красоты и беды.
Он обнаружил темных оборотней на пятой площадке.
Глаза Ульфгрима прикипели к пожилому мужчине в костюме-тройке.
Он держался в сторонке, напоминая вышколенного капельдинера, готового при необходимости сопроводить на вершину. Его очки отличались абсолютной, бесовской непроницаемостью. Однако за линзами угадывался жестокий и равнодушный взгляд.
«ФЕНРИР, ХУДШИЙ ИЗ ОТЦОВ, – вдруг прозвучал в голове Ульфгрима далекий голос Сифграй. – СКОЛЛЬ, ПРЕДАТЕЛЬ СЫНОВЕЙ».
«Да пусть хоть сиделки Иисуса!»
Левее лестницы на папоротниках отдыхал блондин со всклокоченными волосами. Он дрожал всем обнаженным телом, которое кутал в плащ. Лицо блондина напоминало черничный пирог, неосторожно укушенный оголодавшим едоком. Вместо левой щеки темнел провал. Уголок губ кривился в мышечном спазме. Рука судорожно сжимала что-то в сумке.
– Привет, киса, – прохрипел Сколль.
Ульфгрим понял, что говорить будет раненый блондин, а не второй.
Губы черного волка обнажили зубы, похожие на плотные белые ножи.
– Я тоже не люблю лишние разговоры, киса. Но, мне кажется, ты горишь желанием услышать, как мудохали твоего щенка, угадал?
Ульфгрим тяжело выдохнул. Блондин прав – но лишь в том, что касалось разговоров. Ульфгрим был уверен, что это Йели наподдал блондину так, что теперь тот напоминает мокрую бабочку, сложившую крылья.
Ульфгрим не планировал сожрать кого-то первым. Однако же бросился на пожилого. Фенрир, несмотря на костюм-тройку, проворно метнулся в центр площадки. Морщинки в уголках рта говорили, что он максимально собран.
Ульфгрим развернулся на ступенях, примеряясь к скорости Фенрира.
Эти двое были роднёй Сифграй, ее же мучителями и по совместительству убийцами Йели. Ульфгрима переполняла такая ненависть, что он буквально давился ею. Вдруг понял, что давится по-настоящему. По пищеводу шла горечь! Что-то такое, от чего раскалывалась голова. Казалось, на шею надели тесный воротник.
Черный волк содрогнулся в спазме, брюхо поджалось. Цепь вытягивала силы. Она держалась свободно, но каким-то образом душила Ульфгрима. Словно холодная лапа сжимала саму душу черного волка.
Фенрир холодно улыбнулся, и Ульфгрим понял, что примерно так и обстоят дела.
Цепь.
Душа.
И нескончаемое мертвое рукопожатие одной вещи другой.
– Кисе не нравится ее ошейник? – глумливо осведомился Сколль.
Ульфгрим устремился к блондину и, конечно же, обыграл его в подвижности. Сколль беспомощно распластался под его лапами, напоминая третьесортную свиную тушу в мясной лавке.
Фенрир нанес чудовищный удар кулаком.
Ребра черного волка затрещали, будто хворост в костре. Пасть Ульфгрима наполнилась пеной, как при отравлении. Так могла бы тошнить душа. Черный волк согнулся в гулкой отрыжке.
Фенрир наклонился, подбирая конец цепи. Тут-то Ульфгрим и укусил противника. Зубы порвали рукава пиджака и сорочки, но лишь поцарапали кожу под ними, будто на камне сомкнулись.
Ульфгрим обессиленно рухнул, беспомощно тряся огромной черной головой.
Фенрир наблюдал за его попытками подняться. Потом принялся избивать черного волка руками и ногами, словно в подворотне у фонаря.
Кровь сочилась из пасти и носа Ульфгрима. Он огрызался и пытался ухватить сгущавшуюся тьму. К Фенриру присоединился Сколль. Только он не собирался махать конечностями, будто герой спортивного журнала. Сколль припас бутылочку уксусной кислоты.
– Я тебя немного ослеплю, киса.
