Лиловый рай. Роман. Том первый полностью

Когда дети подросли, Стив и вовсе перестал вмешиваться в их решения, заявив, что заложенного им и Маршей в детстве и подростковом возрасте базиса достаточно. Из-за избранной тактики в воспитании он зачастую выглядел даже большим либералом, чем Марша. Например, не мешал дочери неприлично часто менять парней, курить травку, глотать таблетки и нюхать кокаин на вечеринках либо надираться до свинского состояния в ночных клубах, завсегдатаем которых она стала сразу же, как только ей исполнилось восемнадцать лет. Не стал останавливать и сына, принявшего решение уехать в Кентукки и работать там на одном из семейных конезаводов, хотя очень страдал из-за его решения.

– Я обещал доверять детям, – развёл он руками в ответ на возмущённый монолог Марши. – И я уверен, что Тед знает, что делает.

– А если не знает? – ехидно спросила Марша.

– Если не знает, мы это поймём, – улыбаясь, ответил он. – И поможем.

И молча наслаждался, глядя, как она злится.

Свидание Мигеля и Панчито оказалось ужасным. Он драл Панчито уже, наверное, вечность и прервался лишь на пару коротких мгновений, чтобы сдержать извержение семени.

У Мигеля всегда было так. Стоило ему увлечься новой идеей, внутри него что-то замыкало, и разблокировать это замыкание можно было лишь через активное ублажение плоти, как будто мозг Мигеля сбрасывал в любовный пыл часть перегружавших голову мыслей. При этом причина, по которой Мигель превращался в неуёмного самца, могла быть самой прозаической и такой же далёкой от сферы интимных отношений, как далеки друг от друга космические объекты. К примеру, в последний раз, когда свидание с Панчито превратилось в такой же секс-марафон, Мигель был одержим идеей построить в Сальтильо ряд объектов спортивного назначения в довесок к уже имевшимся, и совсем иначе он вёл себя на следующем свидании, когда из затеи ничего не вышло. Был немногословен и мрачен, да и дело своё провернул настолько быстро, что Панчито не успел даже толком раздеться. Такие мимолётные, почти деловые свидания с хозяином были куда милее сердцу Панчито, чем спровоцированные очередной идеей марафоны, во время которых ему ничего не оставалось, как произносить про себя выученные в детстве считалки и мысленно ругаться с матерью из-за её вызывающего эгоцентризма в ожидании, когда, наконец, мозг хозяина сбросит через любовную прыть излишки эмоционального возбуждения.

Уже по тому, как Мигель грубо овладел им, Панчито понял, что его ждёт очередной марафон, и, наученный опытом, постарался максимально расслабить ягодицы, но, как только Мигель понёсся в бешеной скачке в свой долгий путь, вдруг отчётливо осознал, что, скорее всего, мысли хозяина теперь навсегда заняты маленьким гринго и это означает, что он неминуемо бросит его.

Мысль о неизбежности расставания ужаснула Панчито. Уткнувшись болтающейся в такт толчкам головой в пыльную обивку, он думал о том, что готов терпеть и длительные любовные марафоны Мигеля, и его грубость и несдержанность, и то отталкивающее и одновременно сладостное ощущение униженности, которое вопреки всему возникало в нём самом во время свиданий, лишь бы сложившиеся отношения оставались прежними.

А ещё Панчито думал о матери.

Маргарита всегда знала, когда он приезжает со свидания с Мигелем, а когда просто после работы, и это было невыносимо. Каждый раз, когда он ловил понимающий материнский взгляд, ему хотелось или умереть самому, или убить её. Просто убить, чтобы не видеть, как она смотрит – с фатальным сочувствием и незлобивой насмешкой. Будто хочет сказать, что ей жаль, конечно, что Панчито спит со своим хозяином, но у них нет иного выхода, потому что им больше неоткуда брать денег.

И что прикажете делать после того, как Мигель бросит его?

Она так посмотрит на Панчито, когда он сообщит, что Мигель уволил его. Так посмотрит…

Предчувствие скорого расставания, против воли охватившее Панчито, испугало его так, будто это должно было произойти немедленно, и он нервно дёрнулся.

– Прекрати дрыгаться, педик, а то не выпущу отсюда, пока не сдохнешь! Твою мать, ты же мешаешь мне думать! – рявкнул Мигель, и Панчито замер и больше не шевелился, пока тот не закончил любовную скачку и не вышел в ванную комнату.

Посещение ванной комнаты было завершающей частью сложившегося за время их близости ритуала, проходившего по одному и тому же сценарию.

Как правило, Мигель забегал в комнату, торопливо расстёгивался, вынимал готовый к сексу пенис и ругался, если к этому времени Панчито не успевал скинуть штаны. После свидания подхватывал скинутые вещи, шёл через распахнутую дверь в крошечную ванную комнату, где принимал душ из установленного там же бака, и выходил покурить свою неизменную сигару на заднее крыльцо, с которого открывался великолепный вид на подступавший к домику лес.

Следом за хозяином в ванную плёлся Панчито, а потом они уезжали обратно.

Вот и сейчас Мигель подхватил вещи и побежал принимать душ, но Панчито даже не пошевелился. И не потому, что не мог, а потому, что не хотел.