Лиловый рай. Роман. Том первый полностью

Донья Кармела не применяла своего фирменного приёма пустопорожней болтливости лишь в отношении своего мужа и ещё одного уважаемого в городе человека. Более того, она доверяла этому уважаемому человеку многие тайны своей души. На свою беду, а может, и во спасение, им оказался падре Мануэль, по всеобщему мнению, проявлявший в отношении доньи Кармелы чудеса терпения и кротости и достойный причисления к лику святых за те неимоверные мучения, которые он, без сомнения, испытывал во время общения с ней.

На самом деле терпение падре имело вполне конкретные причины, и дело тут было не в том, что донья Кармела была первой прихожанкой, пришедшей к нему с исповедью, когда падре заступил на должность местного священника. Болтливость прокуроровой супруги была падре Мануэлю на руку, потому что давала возможность отвлекаться от изнурительных диалогов со своим внутренним голосом и вольно или невольно служила чем-то вроде лекарства для его измученной души. Но в городе о душевных терзаниях падре ничего не знали, зато знали о способностях доньи Кармелы кого угодно довести до белого каления, поэтому проявляемое падре Мануэлем терпение воспринималось горожанами самым ожидаемым образом – как верх благочестия и христианской добродетели.

«Воистину он святой, наш падре», – говорили местные кумушки, наблюдая, как донья Кармела вышагивает к церкви через гулкое пространство площади.

Это было почти правдой. Донью Кармелиту мог выдержать только святой, поэтому Мигель Фернандес сильно рисковал, когда справлялся о её здоровье.

Он стоял и слушал о том, что чувствует себя донья Кармела, слава Пресвятой Деве, неплохо, но хотелось бы лучше, если это вообще возможно там, где даже нет священника, ведь падре Мануэль болен, – как, вы разве не слышали об этом, боже мой, это становится невозможным, что за напасть – болезнь, и что это за болезнь, если он не обращается к врачам, а уверяет, что они не помогут, поскольку это болезнь души, хотя я впервые слышу, чтобы болезнью души болели такие люди, как падре, ведь…

Тут донья Кармела была вынуждена прерваться, поскольку обнаружила, что её собеседник беспрестанно озирается, как человек, который что-то или кого-то потерял. Она прикусила в напряжении нижнюю губу и, заглядывая Мигелю в лицо, придвинулась поближе и продолжила говорить, но Мигель телодвижений доньи Кармелы даже не заметил.

Вокруг сновали люди, звучал неумолчный говор, звенела музыка, слышался дробный топот чьих-то отплясывающих ног, но во всём этом хаосе Мигель перестал улавливать нечто очень важное для него. Он сосредоточился, чтобы понять причину возникшего дискомфорта.

Ну конечно.

Он потерял из виду Тересу.

А значит, и его.

Раздражённо швырнув под ноги недоеденный початок жареной кукурузы, Мигель растворился в толпе. Донья Кармела ещё какое-то время стояла в ожидании, что он вернётся и дослушает жалобу на так некстати заболевшего священника, а когда поняла, что продолжения разговора не будет, то с возгласом: «Не люди, а бездушные животные!» – решительно растолкала руками подвыпивших крестьян и пошла искать очередную жертву.

Панчито остался там, где стоял.

– Опекун, как же, – тихо бормотал он, глядя вслед удаляющемуся Мигелю и сглатывая набегавшие слезы.

Весь день Роберто Ньето находился неподалёку от трибуны для основных гостей, благосклонно принимал приветствия от подбегавших выразить своё почтение льстецов и ждал Мигеля Фернандеса, чтобы перекинуться с ним парой слов по одному не сильно срочному делу.

Мигель появился, когда праздник уже шёл к концу.

– К тебе одно дельце, Робиньо, – перекрикивая шум и забыв поздороваться, сказал он. – Отойдём в сторонку, брат, очень прошу.

Ньето ничем не выдал своего удивления по поводу долгого отсутствия и необычной взволнованности Мигеля.

– Идём там посидим, – сказал он и указал в сторону парковки, где стояла машина с дежурившим в ней полицейским.

Они прошли на парковку и сели в автомобиль. Ньето сел впереди на пассажирское кресло, слегка повернул голову влево, как бы указывая направление, и ожидавший распоряжений шофёр немедленно покинул салон. Мигель шумно сел позади и сразу же заговорил так, как обычно начинают говорить, когда донельзя озабочены серьёзной проблемой, – без вступлений и прочих приличествующих началу беседы фраз.

– Робиньо, только не перебивай меня. А-а, ты и не будешь перебивать, ты же профи, как я забыл, – заговорил он, пыхнув уже порядком раскуренной сигарой.

Ньето уселся вполоборота таким образом, чтобы видеть освещённое уличным фонарём лицо собеседника, и молча дал понять, что ждёт продолжения разговора.

– У меня одна дочь, и больше никого нет, – пустился в объяснения Мигель. – Даже на стороне нет, я узнавал. А ещё у меня есть много денег на счетах, в драгоценностях и в недвижимости, и рано или поздно всё, что я заработал, придётся оставить Консуэло и будущему зятю. И вот тут-то и кроется проблема, Робиньо, о которой я должен с тобой поговорить прямо сейчас, потому что я не могу больше ждать.

Ньето понимающе кивнул. Кивок означал согласие, и Мигель не стал ждать.