Ответом стал рычащий стон Феликса. Он подхватил ее, словно ветер осенний лист, прижал к стене. Их тела сплелись в ритме древнего танца — не борьба, но диалоге. Елена, опытная, но дрожащая от новизны этого соединения, вела его бедрами, замедляя, ускоряя, пока он не вошел в нее резко, как клинок в ножны.
— Медленнее… — прошептала она, но уже сама впивалась ногтями в его ягодицы, требуя большего.
Каждое движение рождало вспышки света. Золото его печати лилось по ее коже, серебро ее дара пронизывало его вены, смешиваясь в алхимии прикосновений. Когда он погружался глубже, Елена выгибалась, обнажая горло, а Феликс кусал его, чувствуя, как их энергии вздымаются, как прилив, сметающий берег.
Золотистое сияние и серебристый свет сплетались в вихрь, окутывающий их коконом, где не существовало «я», только «мы». В этом святилище, созданном их союзом, не было места для скверны, для предательства, для смерти.
— Смотри на меня, — приказала она, захватывая его лицо в ладони. — Хочу видеть, как ты теряешь контроль.
Он подчинился, ускоряя ритм, каждое толчок — молитва, каждый стон — исповедь. Елена сжимала его внутри себя, словно боялась, что он растворится, как сон. Но Феликс был тверд, как клятва, жаркий и неумолимый.
Когда наступила кульминация, печать разгорелась еще ярче, словно маленькое солнце, родившееся в его груди. Вихрь золота и серебра поглотил их целиком, став неприступной крепостью против всего внешнего мира. В этом коконе света они ощущали присутствие своих божественных покровителей — словно Фортуна и Смерть благословляли их союз.
А рядом, столь же эфемерный, отозвался голос Фортуны:
Они рухнули на пол, всё еще соединенные, дрожащие. Елена прижала лоб к его груди, слушая, как их сердца бьются в унисон: — Теперь нас… даже время не разорвет.
Феликс провел пальцем по ее влажной спине, рисуя символы на коже: — А Смерть на нашей стороне.
Они лежали, окутанные затухающим сиянием — словно отпечатком вспышки сверхновой. Дыхание постепенно выравнивалось, но их сердца продолжали биться в идеальном унисоне.
— Печать восстановилась полностью, — прошептала Елена, проводя пальцами по золотисто-серебряному узору на его груди. — Даже ярче, чем была.
— Наш союз… — Феликс накрыл её руку своей. — Любая форма единения между нами усиливает связь. Будь то слияние сознаний, энергий или тел.
Елена кивнула, прижимаясь теснее. Её обнажённое тело в отблесках угасающего сияния печати казалось выточенным из живого мрамора — совершенные линии, мягкие изгибы, сила, скрытая под внешней хрупкостью.
— Что теперь? — спросила она после долгого молчания.
— Лин, — тихо ответил Феликс. — Мы должны помочь ему, спасти от влияния скверны, если возможно. Но главное — предотвратить ритуал.
— Да, — согласилась она. — Но есть ещё кое-что… как мы узнаем, что этот загадочный человек с голубым светом действительно хочет нам помочь? Что, если его появление — часть более сложного плана скверны?
Феликс задумался. Вопрос был глубже, чем казалось на первый взгляд. Вмешательство незнакомца изменило весь ход времени, дало им второй шанс — но с какой целью и главное - какой ценой?
Внезапно воздух в комнате задрожал, и перед ними проявилась тонкая голубая нить — почти невидимая, различимая лишь благодаря их обострённому восприятию. Она колебалась, словно на ветру, хотя в комнате не было ни малейшего сквозняка.
— Что-то происходит, — прошептала Елена, инстинктивно прижимаясь к Феликсу.
Нить удлинилась, протянувшись через комнату к окну, указывая куда-то вдаль — на север, туда, где горные хребты смыкались с небом.
Феликс почувствовал странное притяжение, словно нечто внутри него отзывалось на зов этой нити. Перед внутренним взором возникла чёткая картина — древний храмовый комплекс в Северных горах, то самое место, где, согласно воспоминаниям Чжан Вэя, настоящий хозяин этого тела встретил свой конец.
Воздух сгустился, и в сознании Феликса зазвучал голос — не физический звук, а скорее непосредственная передача мысли:
— Ты слышала? — спросил Феликс, вглядываясь в лицо Елены.
Она медленно покачала головой:
— Нет, но я чувствую… нечто. Нить словно зовёт тебя.
Голубая нить медленно растворилась в воздухе, но напоследок сформировала силуэт — фигуру человека, размытую, как отражение в подёрнутой рябью воде. Он поднял руку в жесте, который можно было истолковать и как приветствие, и как предостережение.
