Они достигли центрального зала — места, где десять лет назад открылся разлом между мирами. Здесь погибла Тан Сяо, здесь Михаил впервые ощутил тяжесть утраты в этом мире. Теперь на месте разлома зияла глубокая трещина, окруженная концентрическими кругами кристаллических наростов. Из глубины поднималось тусклое фиолетовое свечение, пульсирующее в такт скверне под его кожей.
Амулет Теневого Шёпота на шее Михаила раскалился, обжигая кожу до волдырей. Хронометр в кармане вибрировал с такой силой, что металлический корпус начал деформироваться. Михаил вытащил его — стрелки вращались с безумной скоростью, отсчитывая время, которого больше не существовало.
Он рухнул на колени у края трещины, зажмурившись от боли.
— Здесь, — выдохнул он. — Именно здесь… всё началось. И здесь должно закончиться.
Скверна в его теле отозвалась на близость источника. Черные прожилки заструились быстрее, достигли плеча, шеи, начали подниматься к лицу. Кожа в местах их прохождения приобретала металлический оттенок, становилась холодной и неживой.
— Как вы? — голос Цзи дрожал от страха. Он неотрывно смотрел на трансформирующуюся руку учителя.
— Она говорит со мной, — прошептал Михаил. — Всё яснее, всё отчётливее. И… Цзи, я начинаю её
Стиснув зубы от боли, он расстелил циновку у самого края трещины и принял позу для медитации. Черные прожилки уже оплетали нижнюю часть лица, превращая кожу в сеть механических узоров. Один глаз заволокло мутной пеленой, сквозь которую мир казался иным — разделенным на потоки энергии, силовые линии, течения…
— Что вы делаете? — Цзи нервно переминался с ноги на ногу. Его тело напряглось, готовое в любой момент вмешаться, хотя он и не знал, чем может помочь.
— То, для чего мы пришли, — ответил Михаил, и его голос звучал уже иначе, с металлическим резонансом, словно говорил не человек, а сложный музыкальный инструмент. — Я должен стать частью этого места, чтобы понять его. Чтобы найти равновесие потоков.
Кровь из прокушенной губы стекала по подбородку, и там, где она касалась чёрных прожилок, превращалась в серебристую субстанцию, похожую на жидкий металл.
Михаил достал хронометр и амулет Теневого Шёпота, положил их перед собой. Два артефакта источали слабое свечение, словно сопротивляясь трансформации пространства вокруг.
— Оставайся рядом, — приказал он, глядя на ученика глазами, в которых человеческая радужка почти исчезла за геометрическим узором. — Не вмешивайся, что бы ни случилось. Но если почувствуешь, что я… теряю себя, ты знаешь, что делать.
Струйка крови из носа окрасила алым его подбородок. Кожа натянулась на скулах, обтягивая проступающий под ней металлический каркас.
— Я с вами до конца, — твёрдо ответил Цзи, и на секунду Михаил увидел в нём отражение своей юности — ту же решимость, то же стремление противостоять неизбежному. — Что бы ни случилось.
Михаил закрыл глаза и погрузился в медитацию. Его дыхание замедлилось, почти остановилось. Тело одеревенело, будто превращаясь в статую.
Внутри него разворачивалась настоящая буря. Скверна, которую он так долго сдерживал, теперь распространялась свободно, достигая каждой клетки. Но вместо того, чтобы бороться, Михаил наблюдал за ней со стороны — как часовщик, изучающий сложный механизм, как мастер, постигающий новую технику.
Прошлое и настоящее сливались в его сознании. Мастерская в Петрограде с десятками тикающих часов — каждый со своим голосом, идеально настроенным. Журчание горных ручьев возле школы Текущей Воды, сливающихся в единый поток жизни. Лицо Анны, тающее в закатных лучах. Глаза Тан Сяо, закрывающиеся навсегда в этом самом зале…
Черные прожилки на его теле вспыхнули ярче, узор усложнился, становясь трёхмерным, выходя за пределы плоти. Это больше не было сопротивлением — это был диалог между двумя видами порядка.
Цзи наблюдал за учителем, затаив дыхание. Его сердце колотилось так, что казалось — вот-вот проломит ребра. Происходящее перед ним выходило за рамки всего виденного ранее.
Тонкие нити энергии, видимые только его особому зрению, собирались вокруг фигуры Михаила, формируя сложную конструкцию. Поначалу они двигались хаотично, сталкиваясь и распадаясь, но постепенно выстраивались в узор, напоминающий внутренности какого-то незнакомого ему механизма…
Чёрные прожилки, покрывающие тело учителя, изменяли цвет. Медленно, словно краска, проявляющаяся на бумаге, они переходили из насыщенного черного в фиолетовый, затем в синий, и наконец, в серебристо-голубой. Кожа Михаила натянулась, словно вот-вот должна была лопнуть, обнажая что-то, находящееся под ней.
Воздух вокруг загустел ещё больше, приобрел странную вязкость, как подогретый мёд. Дышать становилось всё труднее. Тусклый свет, проникающий сквозь разрушенную крышу, преломлялся в невидимых гранях, образуя радужные дуги и спирали.
