Время перестало иметь значение. Существовал только поток — вечный, бесконечный, объединяющий прошлое и будущее.
И в этом бесконечном потоке, в этом вечном танце энергий Михаил обрёл то, что искал всю жизнь, во всех своих воплощениях — гармонию. Не статичное равновесие, а живое, дышащее равновесие потоков, где каждая часть находится в движении, но целое остается совершенным.
Иногда, в редкие моменты осознания собственной индивидуальности, он вспоминал свои прошлые жизни — мастерскую часовщика в Петрограде, мирный шум моря у рыбацкой деревни, где родился Ли Цзянь, годы обучения в школе и десятилетия борьбы со скверной.
Но чаще всего его сознание растворялось в потоке, становясь частью великого механизма вселенной. Он был везде и нигде, наблюдая за течением времени и энергии через множество миров.
Часовщик, мечтавший о совершенном механизме, наконец создал его — не из металла и камня, а из энергии и времени. Мастер боевых искусств, стремившийся к идеальному движению, наконец достиг его — не в физическом теле, а в космическом танце сил.
Он стал хранителем потока. Ни живой, ни мертвый. Ни прошлое, ни будущее. Просто часть механизма вселенной, деталь в конструкции реальности.
Дело его жизни продолжалось.
Утренний воздух обжигал легкие холодом — первое напоминание о том, что ночь закончилась, и теперь каждый из них шел своим путем. Феликс стоял у малой северной калитки храма целителей, опираясь рукой о шершавую поверхность каменного столба. Тело ныло приятной усталостью после ночи с Еленой, но разум казался непривычно ясным, словно их соединение смыло пелену с его мыслей.
Прощание вышло тихим. Елена держала его лицо в ладонях, глядя в глаза так, будто запоминала каждую черту. Её губы коснулись его ладони на прощание — мимолетно, но место поцелуя до сих пор горело, словно отмеченное невидимой печатью.
— Вернись ко мне, — только и сказала она.
Даже сейчас, в нескольких милях от храма целителей, он чувствовал её — тонкую струну, натянутую между их сердцами. Серебристые нити её дара пульсировали внутри его собственной печати, отголосок их единения продолжал жить в нем, теплился под кожей как второе сердце.
Феликс сделал первый шаг по древней тропе, ведущей к Северным горам. Странное чувство дежавю пронзило его как тонкая игла. Тело само находило безопасные участки размытой временем дороги, огибало осыпавшиеся камни, словно эти движения были впечатаны в мышечную память. Но это не могли быть воспоминания Чжан Вэя — настоящий хозяин этого тела никогда не поднимался в эти горы.
Или все-таки поднимался?
Туман стелился по земле, липкими щупальцами обвивался вокруг лодыжек. Клочья облаков цеплялись за вершины гор, превращая их в острова в молочном море. Запах мокрого камня и хвои смешивался с чем-то странным — металлический привкус, едва уловимый, но определенно не принадлежащий этому месту.
С каждым шагом нарастало ощущение, что он уже был здесь. Каждый изгиб тропы, каждое корявое дерево у края обрыва — все это было ему знакомо, не в виде размытых образов сна, но с четкостью и объемностью реального опыта.
— Я никогда здесь не был, — прошептал Феликс, и голос прозвучал неуверенно, потонув в пустоте горного воздуха.
Справа от тропы высилась скала, напоминающая голову дракона — слишком точное сходство, чтобы быть случайным. Феликс замедлил шаг, сердце застучало быстрее. Он точно знал, что за следующим поворотом его ждет расщелина, зажатая между двумя валунами.
И она действительно оказалась там.
Преодолев крутой подъем, Феликс остановился, прижав руку к груди. Сердце молотило не от усилия. Печать внезапно налилась жаром, вспыхнула, заставив его зажмуриться от резкой волны боли.
Земля ушла из-под ног. Мир растворился в золотом свечении.
