Лисиный перстенек полностью

У Гальяша от этого сладостного смешка тошнота подкатила к горлу. Но тут ожившие корни отхлынули, оставив их между стенами из ноздреватого камня. Пахло землей и сыростью, и еще, обнадеживающе, – лесной прелью и хвоей. Они с Ирбеном молча карабкались вверх один за другим, опасливо прислушиваясь к шипению неумолимой тьмы. А та заметно отстала и время от времени тяжело ворочалась, заставляя содрогаться давнюю каменную кладку. Змей, похоже, не обманывал: он действительно был велик – или, во всяком случае, великоват для потаенного хода, сделанного людьми.

Наконец подъем закончился, и Гальяш, подтянувшись на руках и тяжело перевалившись через край, упал в сырое ложе валуна, съежился там. Он тяжело дышал, все еще не вполне веря в свежий холодный воздух, и лесные шепоты, и дыхание ветра на разгоряченном лице.

Ирбен с Чуром на плечах вывалился следом. Лис соскочил на землю, а Ирбен перекатился на спину, раскинув руки и отдуваясь. Чур отпрыгнул, затявкал тревожно, а подземный ход выдохнул зловещее:

«Съесть!..»

Змеиное шипение, умноженное каменными стенами, и дрожь земли молниеносно заставили и Гальяша, и Ирбена вскочить. Уродливый змей никуда не делся и пусть с трудом, с усилием, но упрямо поднимался вверх, чтобы покрасоваться под звездным небом – и поужинать. Гальяш, который, честно говоря, надеялся, что чудовище просто не протиснется в лаз, с тревогой взглянул на Ирбена.

Но тот уже был спокоен, хотя все еще очень бледен. Подмигнул почти весело и достал из-за пояса дудочку-жалейку. От этой тонкой дудочки в руках Ирбена, от одного обещания музыки стало спокойно и у Гальяша на сердце. Будто появился надежный защитник, который не даст в обиду, заслонит и обязательно убережет от любой, даже самой страшной, напасти.

– Эй ты, змей-господин! – крикнул, приободрившись, Гальяш в нору. – Вот что: мы передумали. Мы тебе верим, слышишь?

«Съесть!» – яростно вскричала обманутая тьма и с последним усилием рванулась вперед.

Но Ирбен уже, как и прежде, с очень серьезным и сосредоточенным лицом, отчужденный, рассеянный, пробудил свою дудочку. И музыка развернулась, закружила, запела. Буря, играя, разметала ветви вековых деревьев и подхватила, потащила за собой угрюмый валун – так что волной взвилась хвоя, изогнулись нежные молодые елочки.

«Съесть!» – в последний раз вздохнула тьма, еще немного приблизившись.

Но, перекрывая гневный змеиный голос, громко ухнул, укладываясь на прежнее место, валун. Загудела земля вокруг, и слышно было, как с глухим стуком осыпаются потревоженные камни древней кладки. Старого хода в подземелье больше не было, и зловещая тьма впустую бесилась и без толку рвалась вверх глубоко под завалами, побежденная, обманутая, запечатанная песней.

Только тогда Гальяш шумно выдохнул, надув щеки, и сел прямо в черничник, утирая пот тыльной стороной ладони. Ирбен, заметно уставший, опустошенный, сунул дудочку за узорчатый пояс и присел рядом, вытянув ноги в щегольских высоких сапожках. Гальяш, по-прежнему дрожа от пережитого, смотрел на эти сапожки, перепачканные в глине, в паутине, во мху и невесть в чем еще, и думал весело, о себе и об Ирбене сразу: «Попадет!»

– Ну ты да-а-ал, – сказал тем временем Ирбен и тихонько засмеялся. – «Увидеть во всей красе», значит? Ха!..

– А сам-то! – Гальяш покачал головой и проговорил, намеренно меняя голос, чтобы хоть немного похоже было на Ирбена: – «Не корона делает повелителя повелителем»!

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись, хватаясь за животы, – и толкали друг друга локтями, и передразнивали, и подтрунивали. Просто потому, что чванливое чудище застряло в подземелье под тяжелым валуном, а они выбрались и теперь могут сидеть под деревьями, и говорить, и смеяться. Чур, устроившись между ними, слушал, наставив уши, и то и дело тявкал, прибавляя собственные меткие замечания, не иначе.

– Это, наверное… – задумчиво говорил Ирбен, когда они немного отсмеялись, – это был Змеиный Царь. Мне о нем мастер когда-то рассказывал. Давно уже.

– Царь, значит?

– Ага. Повелитель всех гадов, так сказать. – Ирбен улыбнулся. – И сам гад порядочный. Не слишком умный, конечно, зато в короне.

Гальяш фыркнул и откинулся на спину. Звезды мягко светили из-за лохматых вершин темных сосен – странные, невиданные, огромные звезды, которые соединялись в незнакомые созвездия. Музыка, как и прежде, жила внутри, откликалась, перекатывалась звонким эхом. Гальяш, чуть прищурившись, пытался это слабое эхо подхватить, нанизать на ниточку мысли и поэтому едва слышал голос Ирбена, звонкий, как весенний ручей.

Ирбен говорил о змеях, которые осенью собираются в шествия – длинные-длинные. И ползут к своему Царю, покорные зову золотой короны, волшебного огненного цветка. И Змеиный Царь ведет своих подданных на зимний покой – в глубокие ямы, в темные норы у корней гор. Там его подданные, в чьих жилах холодная кровь, мирно застывают в сонном оцепенении на все время зимней стужи. А как только засияет солнце – сразу выползут греться на камнях, растекутся по знакомым тропам, сверкая влажной чешуей.