В итоге Гальяш совсем в себе разуверился, огорчился и снова забросил дудочку. Злился – отчасти на себя, неспособного к музыке дурачка, для которого легкость и настоящая красота недоступны. Мать замечала сыновнюю неприкаянность и плохо скрытое раздражение, потихоньку осеняла знаком светлых богов – и подкидывала еще работы: «Чтобы не думал лишнего».
Но вовсе ни о чем не думать не получалось, и ночью Гальяш подолгу лежал без сна, слушая, как тяжело дышит за дощатой стенкой усталая матушка.
Работая в огороде, за покосившейся оградой, Гальяш как-то заметил яркий рыжий мех – и даже, не удержавшись, окликнул Чура дрогнувшим от надежды голосом. Но лис исчез в зарослях, не обратив на окрик ни малейшего внимания, и вполне возможно, что это был вовсе не Чур, а какой-нибудь другой рыжий хищник, который случайно пробегал мимо.
Дня через три была большая ярмарка в Менце́, и забот стало еще больше: госпожа Котюба рассчитывала продать яиц, пуха и немного битой и живой птицы. Поэтому все три дня ушли на сборы и подсчеты, сколько товара лучше взять, чтобы расторговаться как следует. Надо было докупить кое-чего и домой, и список этого «кое-чего» выходил немаленький. Потому госпожа Котюба, бросив шитье, бегала за ворота договариваться с дядькой Лавренем, который обещал помочь. Пока они разговаривали, Гальяш, сунув нос в матушкин сундук, медный перстенек оттуда все-таки, покопавшись в катушках и лентах, вытащил. Вроде бы ничего плохого не сделал, всего лишь забрал свое, дареное, а все равно чувствовал себя вором и смотрел виновато, втягивал голову в плечи.
Повезло еще, что госпоже Котюбе в эти хлопотные дни ярмарочных приготовлений было не до него: делает сын, что поручено, – ну и ладно.
А Гальяшу с медным колечком за пазухой (на пальце носить не решался, чтобы не заметила зоркая матушка) стало как-то спокойнее. Он еще несколько раз замечал, как мелькает рыжий мех в зарослях около хутора. Либо это новая лисица вынюхивала подступы к птичнику, либо и вправду ворчливый Чур бродил неподалеку – то ли потихоньку следил, то ли просто торопился по своим лисьим делам. Почему-то чуть не до слез обидно было думать, что у Чура и Ирбена могут быть где-нибудь поблизости свои собственные дела – без участия Гальяша.
Чувствуя себя совсем одиноким и заброшенным, Гальяш умудрялся пропускать мимо ушей материнские ласковые просьбы, раздраженные приказы и даже сердитые окрики. Он спотыкался на ровном месте, слишком сосредоточенный на жалости к самому себе, и решительно ничего не мог удержать в руках – обязательно ронял на пол, задумываясь и лелея свою обиду. Мать сердилась, а после махнула рукой и занялась всей подготовкой к ярмарке сама. Гальяш за бестолковость был сослан на огород, где вымещал обиду на сорняках и хрустел свежей морковью, вытирая ее о рукав.
Время от времени он доставал заветный перстенек. Доставал, само собой, сначала воровато оглянувшись и убедившись, что госпожа Котюба занята скорым отъездом и оттого не может, как обычно, внимательно следить за сыном. Гальяш всматривался в тонкие линии на меди вокруг камешка, щурился и видел, как оживает, как движется маленький лис, закованный в металле. Значит, было все на самом деле, значит, все правда, не сон, не глупая стыдная выдумка.
От этого становилось немного легче: одно дело, когда тебя все вокруг зовут лжецом, и совсем другое, когда врешь самому себе.
И вот как раз накануне отъезда на ярмарку рыжий хвост снова мелькнул совсем близко – и Гальяш снова не выдержал. Торопливо надел перстенек, даже не отряхнув липкую черную землю с ладоней, повернул трижды и позвал отчаянным шепотом:
– Ирбен!..
Над грядками пронеслось дуновение свежего ветра, и коротко блеснуло белым откуда-то издали, от холмов за дубравами на западе. Ветер упругой волной облепил лицо, слепя глаза, и Гальяш, задохнувшись, закрылся рукавом. А когда отнял рукав от лица, то увидел перед собой не Ирбена, а взъерошенного и явно недовольного Чура. Лис скалил белые острые зубы и так сердито ворчал, что Гальяшу сразу стало неловко.
– Я просто… – заговорил он, стесняясь своего нелепого порыва и на ходу выдумывая хоть какое-нибудь оправдание. – Просто мы едем завтра в Менец, на ярмарку. Так я думал, может, Ирбену тоже хотелось бы…
Чур достаточно громко (и очень по-человечески) фыркнул. После распушил хвост и припустил между взлелеянными госпожой Котюбой кочанами. И исчез, будто и не бывало. Гальяш, выпустив из рук мотыгу, невольно сделал несколько шагов следом, но его почти сразу требовательно окликнула матушка.
И Гальяш тут же спохватился, побежал к курятнику, где снова нужна была его помощь.
