Слова сыпались, точно роса в траву. Гальяш был и росой, и сверкающими змеями, он плыл за течением слов, будто щепочка по волнам реки. И сливался с этой немолчной рекой музыки, сам становился ею.
А после почувствовал нестерпимый жар на лице – как будто от огненной короны Змеиного Царя. И с ужасом – неужели чудище вырвалось, ускользнуло, догнало?! – проснулся и резко сел, опираясь на руку.
Сидел, растрепанный и сонный, в примятой траве внутри каменного круга, и августовский полдень щедро сыпал солнце ему на голову. За кустарником, дальше и ниже по склону холма, подавали дребезжащие голоса козы, и кто-то совсем неумело пробовал дудочку – будто телега подпрыгивала на каменистой дороге.
Медный перстень сидел у Гальяша на пальце, а в кармане отыскалась тяжелая старинная монета с профилем полусказочного князя. От прохладного ветра по плечам прошла судорога. Гальяш плотнее завернулся в старую коротковатую курточку и поднялся на ноги, искренне недоумевая, как мог внезапно оказаться в летний полдень на холме за дубравой. Он немного недоверчиво, даже опасливо взглянул на камни древней прощи, но те стояли, облитые радостным солнечным светом. Каменные тела били в глаза нестерпимой белизной и – не звучали. Спали, наверное.
Гальяш, выждав еще немного, подобрал погасшую лампу с огарком и зашагал по тропинке вниз. Шел сначала медленно, словно сквозь воду, так как не был полностью уверен, что вокруг – реальность, а не слишком яркое сновидение. Но каждый шаг постепенно возвращал сознание, и сам Гальяш как бы становился все более и более вещественным, привязанным к своему худому долговязому телу, к проторенным тропинкам и с детства знакомой округе.
Но музыка все еще перекатывалась внутри, все еще жила, откликалась тяжестью в затылке. Хотелось сейчас же, не откладывая, взяться за дудочку, попробовать – не лягут ли пальцы как положено, не выльется ли то, что наполняет и радует, в звонком ее голосе? У Ирбена все получалось удивительно просто, легко, и Гальяшу тоже страшно хотелось такой легкости, хотелось точности и выверенности мысли, только – своей, собственной.
Пробираясь огородами, он заметил у ворот матушку, растрепанную и плачущую, и чуть ли не вприпрыжку, по-щенячьи радостно бросился к ней, будто не видел несколько месяцев. Госпожа Котюба, промокая глаза платочком, стояла в компании с парочкой соседок и дядькой Лавре́нем, косоватыми и лысым. Смятый обрывок их напряженного и, наверное, достаточно долгого разговора долетел до Гальяша вестником близкой грозы.
– …кровать пустая… ночь-полночь…
– Побегает и придет, – добродушно басил дядя Лаврень. – Дело-то молодое. А что? Побегает – да и придет. Молодое дело.
– Без внимания, они все без внимания! – шамкала, качая головой, старшая из соседок. – А вы чем гусей-то кормите, что такие жирные стали?..
Госпожа Котюба не ответила, так как взглянула влажными от недавних слез глазами поверх плеча старушки и увидела Гальяша. Тот от материнского взгляда прирос к земле у самых грядок с капустой и только коротко вздохнул – обреченно.
Попало ему как следует – давненько такого не было. Пару толчков в плечи и сдавленных ругательств досталось еще при соседях, а остальное, ясное дело, вылилось на Гальяша уже позже, за закрытой калиткой. Показалась и отцова подпруга, которая в мирные дни покоилась в расписном сундуке и была чем-то вроде последнего довода в любом споре. «Последний довод» пани Котюбы хорошо отразился у Гальяша на спине и на всем, что пониже.
– Манеру-то какую завел, паршивец! Таскается, видите ли, по ночам!..
Гальяш долго крепился, тщетно пытаясь объяснить, что вовсе и не манеру завел, и совсем даже нигде не таскается, а просто ищет сокровища, чтобы как раз таки матушке помочь. Госпожу Котюбу, однако, эта искренняя сыновняя забота не особенно растрогала.
– Помо-о-ощник вырос, да вы посмотрите только на него! Вот я тебе сама как помогу сейчас, больше не захочется небось!
Золотая монета ее нисколечко не убедила, рассказ о зловещем Змеином Царе и вовсе разозлил. Так что вывод госпожи Котюбы был неутешительный: Гальяш, болван этакий, взялся за старое и опять несет чушь и сказки свои глупые выдумывает. И вот как тут людям в глаза смотреть, как в городке показаться и на ярмарке торговать? Дали же боги сынишку! Не помогаешь – так хоть не мешай! И почему у всех людей дети как дети, а у нее?..
Здесь госпожа Котюба осеклась, тяжело села на свою кровать под лоскутным одеялом и заплакала. Подпругу из рук матушка так и не выпустила, и Гальяш, наученный горьким опытом, подозревал: она и плакать начала только потому, что устала ругаться, а когда немного передохнет – снова возьмется, пуще прежнего.
