Наутро матушка, разбудив его на рассвете, чтобы выгнал коз на пастбище, старательно собиралась, беспокоилась и суетилась. Дядька Лаврень только негромко покряхтывал, помогая ей укладывать товары на телегу. Гальяш, который успел разбить крынку, сидел на крыльце, подперев голову руками. В другой раз он, может, и радовался бы возможности съездить на ярмарку, покружиться в живом человеческом водовороте, выдумать пару-другую диких баек, чтобы все вокруг ахали, округляя глаза. Чтобы просто смотрели, чтобы замечали. Ведь без нелепых баек, которые вываливались изо рта как бы сами собой, Гальяш для других людей словно не существовал.
Но сейчас вспоминать о тех жалких выдумках было отчего-то противно. Гальяшу слава придурковатого врунишки в одночасье стала в тягость. Потому что шуты и лжецы непричастны к величественному и красивому – к чему-то такому, что может по-настоящему согреть человеческую душу, захватить и поразить. Музыка, о которой он мечтал, которую слышал внутри себя, была именно такой – величественной и могучей. Только вот такая музыка не давалась, не подчинялась. Избегала его.
Гальяш вздохнул – и чуть не получил по лицу материнским подолом: госпожа Котюба как раз пробегала мимо него из дома, таща какие-то позабытые свертки к повозке. Дядька Лаврень неуверенно окликнул матушку от кладовой:
Гальяш снова вздохнул – и вдруг подскочил на месте.
Рядом с ним на крыльце, улыбаясь, сидел Ирбен.
По рукавам щегольского камзольчика, как и прежде, плыла вышивка: рябиновый цвет и листья, огненные вспышки ягод – и снова пышные белые соцветия. Ирбен, со своими рыжими вихрами, с невиданной яшмовой серьгой, с жутко-древними зелеными глазищами, смотрелся здесь, на крыльце самого обычного хуторского дома, до того странно и чужеродно, что Гальяш засмеялся – и тут же поспешно залепил себе рот ладонями.
– Так… все-таки поедешь с нами? – спросил он сиплым шепотом, не очень-то веря тому, что видит.
Ирбен, сияя, закивал:
– Ясное дело!
Он же, Ирбен, никогда-никогда не бывал на человечьих ярмарках. Там же, наверное, весело.
– Еще как!.. – с жаром воскликнул Гальяш.
Наверное, вышло куда громче, чем следовало, потому что госпожа Котюба строго крикнула ему из кладовой, чтобы не дурил там. И, будто приведенный этим строгим голосом в чувство, Гальяш помрачнел: только-только осознал, что матушка вряд ли обрадуется неожиданному спутнику вроде Ирбена.
Ирбен, наверное, прочитал все это на лице Гальяша, потому что махнул рукой и с самым загадочным видом посоветовал не беспокоиться.
– Потому что у меня есть это!
На узкой ладони Ирбена лежал небольшой кусочек угля. Гальяш приподнял брови и с сомнением покосился на кладовую, где громко обсуждали что-то мать и дядька Лаврень.
– И что с того?..
– А вот что! – засмеялся Ирбен и, закусив губу, тщательно вывел углем на лбу несколько черточек.
Черточки сложились в знак – будто два острых флажка на шестах смотрят друг на друга, – и за какое-то мгновение фигура Ирбена задрожала и смазалась. Гальяш, даром что смотрел прямо на него, словно бы видел Ирбена только самым краем глаза. От этого зрелища немного гудело в голове, так что Гальяш заморгал и потер глаза кулаками.
– Как меня зовут? – мягко спросил знакомый голос, а вот самого Ирбена не было – так, отдельные цветные пятна, блики от низкого утреннего солнца.
Гальяш только крутил головой, так что Ирбену пришлось спросить то же самое снова, немного настойчивее. Гальяш, изнемогая от гула в голове, сумел кое-как процедить имя по слогам – и в один миг все стало как было. Сразу пропала та неприятная рябь, из-за которой (или – за которой) Ирбен исчезал, ускользая из виду, распадаясь на цвета и очертания.
Теперь Ирбен, с черным значком, выведенным углем над бровями, снова сидел рядом на крылечке и легкомысленно болтал.
– Это знак
– Вот оно… как, – сдавленно проговорил Гальяш.
Госпожа Котюба как раз вынырнула из кладовой с новыми свертками, а за ней, куда медленнее, выбрался дядька Лаврень с мешком на плечах. Матушка подошла, внимательно и даже с подозрением рассматривая Гальяша, погрозила пальцем для острастки. Гальяш сжался и похолодел, боясь вздохнуть; боясь, что вот теперь заметит Ирбена, и поймет, кто он, и станет ругаться. Но матушка, вопреки ожиданиям, только коротко кивнула Гальяшу, сунула в руки узелок с завтраком и велела пошевеливаться:
– Сейчас поедем.
