Дядька Лаврень бросил последний мешок на воз, утер потный лоб рукавом и по-хозяйски поправил кое-что из товаров. Сам он жил в Радастове, но на хутор Котюбы в последнее время наведывался довольно часто, по-дружески и по-соседски: там помочь, тут посоветовать. С Гальяшем он почти не разговаривал, разве что неразборчиво здоровался, вроде как немного смущаясь. Правда, и с матушкой дядька был ненамного красноречивее. Такой уж уродился – немногословный.
Мать еще немного посетовала, что солнце совсем высоко, а потому, значит, приедут к шапочному разбору. Дядька Лаврень, очень спокойный, молчал, только попыхивал трубкой и щурился на утреннем солнце. Наконец двинулись. Пара сытых гнедых коней потащила воз с невозмутимым дядькой, взволнованной госпожой Котюбой, которая все пыталась вспомнить, что могла забыть, и товарами на продажу. И с Гальяшем да Ирбеном, удобно устроившимися сзади.
– А Чур как же? – спохватился было Гальяш, когда воз уже загрохотал по пыльным колеям.
Ирбен, улыбнувшись, ответил, что его лисья милость пожелали добираться своим ходом.
– Чтобы соблазна не было, – добавил Ирбен, многозначительно показывая через плечо на клетки с птицами.
И Гальяш засмеялся.
Рыжий Чур, даром что лесной хищник, похоже, намеревался сдержать обещание насчет матушкиного птичника.
А дорога тянулась дальше и дальше. Хлопотливо били крыльями и вскрикивали, предчувствуя свою незавидную судьбу, куры и гуси в ивовых клетках. Плыли по обе стороны извилистой дороги засеянные поля и пастбища, и сонные коровы иногда поднимали головы, долго смотрели вслед темными влажными глазами. Дорога обходила Радастово по широкой дуге, прорубала заросшие дубами холмы и через мостик над говорливой речушкой спускалась к Менцу, в туманную низину.
Завтракали на ходу, не останавливаясь. Матушка и дядька Лаврень, Гальяшу из-за клеток и свертков почти невидимые, тихонько разговаривали о своем. Точнее, разговаривала только госпожа Котюба, а дядька хмыкал и угукал, на свой лад поддерживая беседу. Впрочем, и первая и второй таким разговором были вполне довольны. А вот Гальяша с приятелем они будто не слышали – наверное, так уж колдовал тот тайный знак на лбу Ирбена.
Ирбен от хлеба с салом отказался, но отпил – кажется, исключительно из вежливости – немного молока из старого кувшина.
– Просто ваша человеческая еда, – немного виновато объяснил Ирбен, вытирая рот, – нам не очень-то подходит.
От этой новости Гальяш загрустил: на ярмарке он надеялся полакомиться медовыми пряниками, и сахарными петушками на палочках, и ягодными пирогами. Лакомиться одному было не так весело.
Местные сладости Ирбена, похоже, заинтересовали – хотя любопытство было немного отстраненное. Так что Гальяшу пришлось, наспех проглотив свой завтрак, рассказывать, какие невероятные лакомства продают на больших ярмарках, и как их делают, и что у них за вкус. Напрягая память и потихоньку сплетая разрозненные воспоминания в рассказ, Гальяш немного повеселел. Правда, расписывая прелести ярмарочных лотков с едой, сам чуть не захлебнулся слюной.
День разгорался ясный, погожий. Позванивали жаворонки, невидимые в безбрежной ослепительной голубизне. Ветер с дубовых холмов нес свежесть, настоянную на ночных росах. Ирбен с любопытством присматривался к рассыпанным по холмам домикам Радастова, отсюда совсем крохотным. По его яшмовой серьге карабкалась алая капля – упрямая божья коровка.
Оба они, и Ирбен, и Гальяш, смотрели по сторонам, весело болтали ногами и толкали друг друга локтями, увидев то замшелых деревянных божков на перекрестке, то особенно странный воз из тех, что направлялись на ярмарку. А таких возов, всадников и просто прохожих с корзинами за плечами стекалось отовсюду все больше и больше: ярмарка обещала быть шумной, богатой.
– …а ведь когда-то домов чуть ли не втрое меньше было, – задумчиво бормотал Ирбен себе под нос, будто обращался не к Гальяшу, а почти по-стариковски беседовал сам с собой.
Лавренев воз как раз медленно проползал мимо одной из мелких деревень. Домишки разбегались по берегу небольшого круглого озера, посреди которого на острове белели в пышной зелени острые каменные клыки прощи.
Гальяш почесал в затылке. Места вокруг были обжитые, тесно и давным-давно заселенные. Потому как земли были плодородные, холмы родниковые, дубравы светлые. Не край, словом, – сказка, живи и радуйся. Деревень и хуторов вокруг было раскидано очень много, и все были связаны между собой и с замком, где размещался княжеский двор, торными дорогами. Покойник дед когда-то рассказывал Гальяшу, будто в молодости охотился на черных медведей здесь, в ружицких лесах. Но сейчас те огромные хищники, на которых, если сказкам верить, ходил с рогатиной сам Олелька и которых потому на герб княжеский поставили, совсем исчезли.
– Люди здесь вообще… давно живут, – Гальяш равнодушно пожал плечами. – И откуда тебе знать, сколько было домов?
– Ну, я был маленький совсем, но помню, – настаивал Ирбен, и задумчивая складочка у него над бровью углубилась, а голос почему-то задрожал. – Сплошь был лес, до самой-самой Вугеры…
