Здесь Ирбен вздохнул и печально покачал головой, а Гальяшу стало неловко. И отчего-то вспомнилось: человеческое «давно» не такое уж и давнее для деревьев или камней. Для зачарованных поющих прощей. И наверное, для народа курганов тоже. Может, Ирбен и выглядит сверстником Гальяша, может, среди своих соплеменников он и считается подростком, но ведь и жизнь им отмерена не человечьей меркой.
Божья коровка разрезалась пополам, выпустив тонкие слюдяные крылышки, и смело взлетела с яшмовой серьги вверх, в яркую лазурь. Гальяш рассеянно проследил ее полет, приставив ладонь козырьком к глазам. Мерно поскрипывали колеса, пофыркивали сытые лошадки, а белая проща, заросшая молодыми деревцами, постепенно проплывала мимо, исчезала в тающих клочьях утреннего тумана. И от этого почему-то накатывала грусть.
И грусть эта звучала, словно звон жаворонка в сини, словно жалобы колес на пыльных колеях, словно вздохи ветра во ржи.
Или, может быть, это звучала –
Гальяшу на мгновение показалось, будто он это звучание разбирает, отличает, будто может его, пропустив через себя, повторить, продолжить, перепеть. Но после вспомнил свои нелепые попытки, свои неумелые, неловкие пальцы, хриплые вскрики пастушьей дудочки, совсем не похожие на музыку. Чего стоит то, что звучит внутри тебя, когда это невозможно высказать, выразить? Если не можешь дать тому, полуосознанному, живое дыхание и оно понемногу угасает внутри?
– Ты… ты так хорошо играешь, – с плохо скрытой горечью сказал Гальяш, уставившись на дорогу. – Да… легко у тебя это получается.
Хотел добавить «вот бы и мне так», но смутился, не сказал: гордость перехватила горло. Гальяш замолчал и слегка покраснел, насупившись, и удивился, когда Ирбен тихонько засмеялся.
– Легко, да? – переспросил Ирбен, рассматривая собственные руки – тонкие, с длинными гибкими пальцами. – Ну, тут как посмотреть.
Мастер у него строгий, говорил Ирбен, вздохнув. Особенно в том, что касается дела, – хоть из коленки выломи, хоть наизнанку вывернись, а сделай. Так что хочешь не хочешь, а приходится ломаться и выкручиваться. Стараться. Изо дня в день, изо всех сил.
– Для мастера?
– Для себя, – исправил Ирбен и тряхнул волосами. – Иначе и нельзя.
Гальяш присвистнул. Ему как-то в голову не приходило, что Ирбен своему мастерству учился и даже теперь все еще учится. Гальяшу почему-то казалось, будто изумительная по красоте и мощи музыка просто старательно замешана на древних чарах. И оттого, наверное, вдруг узнать, что даже и чар без работы, без терпения и старания не бывает, было неожиданным открытием.
– Так у тебя же… – Гальяш кашлянул и снова отвел взгляд, как бы стесняясь собственной никчемности и зависти, всех своих безуспешных, безнадежных усилий. – У тебя же – талант.
Ирбен недоверчиво приподнял бровь и снова улыбнулся.
– Талант, – добродушно отвечал он, – будто деревце: если не прививать, как положено, если не ухаживать, то неизвестно еще, что из него вырастет. Если вообще хоть что-нибудь вырастет. Так мастер Йу́рай говорит, – почтительно добавил Ирбен, будто поставил точку в споре. – А уж он-то все на свете знает.
С этим Гальяш, молча поморгав, спорить не стал: настолько у его собеседника был уверенный вид. Да и, может быть, строгий учитель Ирбена действительно был прав и никакой, даже самый волшебный талант сам по себе, без усердия и постоянной работы ломаного гроша не стоил.
Во всяком случае, тут было над чем задуматься.
Гальяш припомнил, как сам в сердцах бросал дудочку, едва оказывалось, что желание не особенно сходится с действительностью, и опять порозовел – на этот раз от стыда. Он, получается, жаждал легкости, а хоть какие-то усилия приложить и не подумал, будто бы и красота, и мастерство должны были прийти к нему сами собой.
А ведь и то и другое, оказывается, еще надо было заслужить. Заработать. С терпением, любовью и преданностью делу приручать, будто недоверчивого лесного зверя.
От стыда как-то даже не получалось поднять глаза на Ирбена, для которого ежедневная работа была, как и музыка, привычной и необходимой частью жизни. А безмятежный Ирбен по-прежнему весело оглядывался, наблюдая за дорогой, за полями и лугами, за путешественниками, которых становилось все больше. И пристыженному Гальяшу мало-помалу полегчало, так что скоро он тоже мог вполне беззаботно разглядывать проезжающих и смеяться.
Приехали, как и опасалась госпожа Котюба, с опозданием. Впрочем,
