Дядя Лаврень добродушно пыхтел своей трубкой, мало обращая внимания на эти нескончаемые жалобы, правил лошадьми, цокая на них и присвистывая. И может, это как раз к лучшему: их воз без всяких происшествий докатился-таки до цветных шатров, чтобы уже там завязнуть в густой толпе.
Лица, лица – девичьи и мальчишечьи, женские и мужские, сморщенные лица бабушек и бородатых старичков в соломенных шляпах. «Купите яблочки, а яблочки купите – сладкие, что первая любовь!» Цветные ленты вьются, девочки попискивают, толкаются, ахают, примеряют. Звякают колокольчики, сверкают серьги, и ожерелья, и кольца. Мелочь! Безделушки! «Жене купи платочек, подружке – башмачки!» – «А вот кому хомуты, хомуты хорошие: хоть на тещу, хоть на быка пойдут!» – «Горшки, кому горшки: сами варят, сами парят, в печку – скок, а из печки – в роток!» Щегольские свитки из дорогого сукна, такого яркого, что прямо глаза слепит, и ботинки с серебряными подковками, и пояса, золотом затканные. Шурх! – это ушлый торговец пояс разворачивает, а тот выстилается, тянется: сплошь рожь и васильки, васильки и рожь, и солнечно, радостно сверкает золотая нить, и речной волной за нею плывет нить серебряная.
Из пестрой толпы выплывали и некоторые знакомые лица. Эти кололи неприязненными взглядами, сверкали ехидными улыбками, от которых внутри Гальяша разрасталась гулкая неприятная пустота. Свои, радастовские, и слободские, и менцовские ребята, завидев его, насмешливо свистели и махали руками. «Эгей, Котюба, скоро ли в родной замок? А лун вечером сколько было? А сколько золота матушкины куры снесли? Эгей!..»
Они смеялись, выдумывали новые и новые шуточки, все на один лад, и растворялись в толпе, и выныривали новые, точно такие же. В другой раз, может, Гальяш бы и не обращал внимания, а может, даже и выкрикнул что в ответ – пара-другая язвительных ответов уже так и вертелась у него на языке. Но теперь рядом сидел, удивленно приподнимая брови, Ирбен, который вопросительно поглядывал то на шутников, то на поникшего Гальяша. И это было невыносимо. Будто рядом с Ирбеном только что был кто-то другой, кто-то лучше, и сейчас это вот лучшее никак не могло соединиться с Гальяшем настоящим, с тем шутом и деревенским дурачком, над которым хохотала вся округа.
– Не очень-то они добрые, – возмущенно заметил Ирбен, разглядывая очередных шутников, которые, надувая щеки, кроили страшные мины и с хохотом тыкали в Гальяша пальцами.
Гальяш не поднимал на них глаз и мечтал заполучить такой же волшебный знак, как у Ирбена. И исчезнуть. Лучше всего – навсегда.
– А огненных змеев больше не видел?.. – визгливо крикнул совсем рядом с возом один особенно рьяный насмешник. – Эй, Котюба – рухнул с дуба!
Гальяш, краснея, только печально вздохнул – и вздох его смешался с шепотком ветра, резко тронул волосы. Остальные шутники в развеселой компании лопались от хохота, а вот самый заводила вдруг схватился за горло, беззвучно разевая рот. Закашлялся, по-прежнему не говоря ни слова, изумленно округлив глаза на Гальяша, и так и исчез в разноцветной ярмарочной суете – с удивленным и бледным до прозрачности лицом.
– Так-то, – мрачно сказал Ирбен.
Тут округлил глаза уже Гальяш.
– Это что же?.. – пробормотал он, пораженный. – Это ты… у него голос, что ли, отобрал?..
Ирбен невинно покивал и доверчиво показал на ладони цветной стеклянный шарик, от которого доносился тоненький-тоненький писк. Гальяш с осторожностью поднес шарик к уху и разобрал приглушенные визгливые слова: «Да как вы не понимаете, да голоса вдруг нет, боги же мои светлые, это же чары, это же наваждение, мамочка родная, да что же это?!»
– Можно было бы еще лишай на него навести, – мечтательно сказал Ирбен. – Но… я забыл, как это делается.
Он как-то особенно сложил пальцы, пробормотал под нос слово-другое на незнакомом языке. Потом вздохнул и повторил сокрушенно:
– Вот, забыл!
Гальяш зловеще улыбнулся, подбрасывая на ладони тяжелый холодный шарик с чужим голосом: теперь не съязвишь небось! Но почти сразу смутился: тот новый, лучший Гальяш внутри него взял-таки верх.
– Ты… – с трудом вымолвил он, отчаянно пытаясь на Ирбена не смотреть. – Ты… знаешь, ты голос ему все-таки того. Верни.
– Но он к тебе прицепился! – отозвался Ирбен, хмурясь. – Все они. Небо видит, я вспомню, как насылать лишай, и тогда уж они почешутся.
Вообще звучало довольно заманчиво. Гальяш, прикрыв на мгновение глаза, живо представил себе всех шутников из окрестных деревень, украшенных лишаями со всех сторон и занятых исключительно чесанием.
– Просто… – проговорил Гальяш, – просто я иногда говорю всякую чушь. Ложь. Много… такого. Глупого. Ну и поэтому они со мной… вот так.
– Как будто их это оправдывает, – проворчал Ирбен.
Но все же, нехотя взяв пискливый шарик из рук Гальяша, прошептал что-то и с силой подбросил волшебное стеклышко в небо. Снова резко взвился холодный ветер, растрепав волосы, русые и рыжие, и обратно шарик уже не упал, будто растворился.
