Лисиный перстенек полностью

Дядька Лаврень наконец-то пристроил воз на свободном пятачке. Рядом, тоже с разномастных возов, продавали рыбу и птицу; зазывали покупателей, таща лотки с товаром на головах, торговцы бубликами, глиняными свистульками и гребешками. Госпожа Котюба снова засуетилась, покрикивая на дядьку Лавреня и Гальяша, чтобы поворачивались быстрее. Надо было перетаскивать клетки и свертки, расставлять все по матушкиной указке. А сама матушка уже опытным глазом выхватила из толпы первых покупателей – те пока еще только присматривались к гусям да курам, жались, хмурились, потирая подбородки, приценивались. Дядька Лаврень, попыхивая трубкой, занялся лошадьми, особенно не обращая внимания ни на окружающий шум и гам, ни на покупателей.

Гальяш, сообразив, что ни матушке, ни дядьке сейчас до него дела нет, по-заговорщицки подмигнул Ирбену. Отступил сначала на шаг, после на два, на три, как бы по делу, по рабочей необходимости: клетку поправить, дерюжку постелить. Позже, убедившись, что госпожа Котюба упорно, чуть ли не со слезой в глазах расхваливает очередную несушку, Гальяш резко нырнул под прилавок со свежими яйцами в корзинках – и сбежал.

Точнее, сбежали они вместе, Гальяш и Ирбен, держась за руки, чтобы случайно не потеряться в толпе. Бежали мимо празднично разряженного народа, мимо женщин в пышных клетчатых юбках и чепцах, украшенных красной вышивкой, мимо мужчин в свитках и ярко начищенных сапогах. Вышитые звезды и цветы алели на рукавах и воротниках, били крыльями вышитые красными и черными нитками птицы, рассыпались волны и ромбы. Черное, белое и красное – на одежде и на рушниках, которые продавали с прилавков, на расписной посуде, аккуратно разложенной торговцами на свежем сене, на деревянных амулетах светлых богов. Рассыпались медовые пряники и сахарное печенье, танцевали на тонких ниточках деревянные медвежата, а в дощатой «пещерке» с куклами, которая пестрела всеми цветами радуги, могучий рыцарь Олелька сражался с деревянным змеем крохотным, с мизинец, мечиком. Под пологом шатра горели свечи, приклеенные к бортам ящика-«пещерки», освещая грубоватые лица кукол. И куклы двигались, оживали. А седой старичок, стоящий рядом с «пещеркой», сложив на животе натруженные руки, пел неожиданно чистым и молодым голосом:

– Ой, что и были-то когда-то за люди, что не верили в светлые боги, только же верили поганому змею…

Детей и взрослых, которые вокруг «пещерки» собрались, этот молодой – или просто без возраста – голос тянул за собой, как на ниточке. И слезы подкатывали откуда-то изнутри: от умиления, от веры, от красоты, простой и изумительной в своей первозданной простоте. От красоты, которую вместе создавали и старичок, и три его ученика, совсем еще подростки, Гальяша не старше, но такие серьезные, такие сосредоточенные на общем важном деле, что казалось, будто все они, все вместе – единое целое.

По крайней мере, они были едины, пока звучала и объединяла их – и всех, кто замер перед дощатой «пещеркой», – ожившая старая сказка.

Даже Ирбен смотрел на кукольного князя-основателя восторженно, затаив дыхание, со слезами на глазах. И, как и все, встревоженно охал, когда огнедышащий змей коварно бросался на Олельку и выбивал меч из рук героя. И, как и все, радостно хлопал в ладоши, когда старинная песня оборвалась и сказка все-таки закончилась.

– Даже и подумать не мог… – произнес Ирбен глухо, по-прежнему как бы ошеломленный увиденным, но так и не договорил.

Может быть, не смог подобрать нужных слов. А может быть, слова и не были нужны. Во всяком случае, Гальяш его понял и так – потому что сам чувствовал что-то подобное – и согласно кивнул. Такие кукольные переносные ящики-«пещерки» бродячие музыканты возили по дорогам всего княжества. В каждой обязательно ставили «Сказ про князя Олельку», потому как, говорят, именно князю-основателю первым пришло в голову устроить такой вот ящик с куклами на ниточках – «пещерку».

Казалось бы, как можно даже допустить мысль, что красота и величие могут прятаться в обычном ящике из грубых досок, на которых местами облупилась краска? У деревянного Олельки не шевелились губы и заедала занесенная рука с мечом – но, пока длилась песня, пока разворачивалась сказка, это был самый настоящий Олелька, всамделишный, легендарный. И здесь, на глазах у всех, настоящий живой герой пожертвовал собой ради спасения людей, в том числе и вот этих, безнадежно отдаленных от него во времени. Ради зрителей, которые, онемевшие и взволнованные, смотрели на него сейчас.

И пока сказка жила, все это было чистой правдой.

И пока сказка жила, вместе с ней жила настоящая красота.

– Я запомню, – бормотал Ирбен, когда они снова бежали вместе через толпу.

И это звучало как обещание. Не Гальяшу обещание – а, наверное, самому себе, на будущее, на то неизмеримо далекое для человечьих детей «давно», что одинаково давнее и для деревьев, и для камней. И для народа курганов.