Они снова бежали через толпу, и снова пестрели вокруг праздничные наряды и ленты, и кто-то кричал о лучших в княжестве шелках, шелках, шелках. Разворачивали ткани, и те плыли таинственной синевой, словно морские волны, а рядом блистали выставленные напоказ, на продажу сверкающие хищные клинки с клеймами свободных мастеров. Все вокруг мелькало, все кричало, шевелилось, бежало, текло. Жило. И они вдвоем бежали – маленькие частички всеобщего непрерывного движения.
Жизни.
Но вдруг все остановилось. Точнее, остановился Ирбен – остолбенел, как бы прирос к земле. Гальяш, сделав несколько шагов вперед, оглянулся, натолкнулся на взгляд Ирбена, прикованный к чему-то впереди – не с удивлением, но скорее с беспокойством, с каким-то бессмысленным оттенком опасения. Так осторожные олени, когда бредут к водопою, застывают, увидев краем глаза непонятную тень, уловив чутким слухом подозрительный шорох в кустарнике рядом.
– Ты… чего? – озадаченно спросил Гальяш.
Кто-то, пробираясь в толпе мимо, легонько толкнул его, тут же пробежала между ними, на ходу откусывая пряники, шумная стайка детей. Ирбена, скрытого под волшебным знаком, все обходили, пусть из-за чар и не видели, будто наталкивались на невидимую стенку – и продолжали движение, не заметив. И даже толстый голубь, обезумевший от шума, снижаясь на расправленных крыльях, был вынужден круто взять в сторону, перевернулся в воздухе и, недоумевая, ровненько влетел на воз горбоносого торговца вином.
– Матушка… – проговорил озадаченный Ирбен, все так же пристально вглядываясь во что-то – или кого-то – у Гальяша за спиной.
Гальяш похолодел, сразу представив за собой рассерженную госпожу Котюбу с пучком розог или отцовской подпругой, и дрогнувшим голосом уточнил:
– Твоя?..
Но Ирбен покачал головой.
– Всем-Мать, – проговорил тихо и все смотрел.
Подхватив ниточку этих обеспокоенных глаз, Гальяш не без тревоги оглянулся. Робко проследил взгляд Ирбена, но ничего ужасного не увидел. В стороне от торопливого ярмарочного движения, приютившись меж шатров, сидела над корзиной со снадобьями и травами седая старушка. Самая обычная старушка. Седые волосы рассыпались по плечам, а на коленях, обтянутых старой клетчатой юбкой, покоится рукоделие, и кривые пальцы работают споро, игла так и мелькает. По серому полотну покорно ложится-вьется узор: звезды, и ветви, и корни, черные, белые и красные. Гальяш всмотрелся в это сморщенное загорелое лицо, склоненное над вышивкой, в эти дрожащие от вечной неустанной работы руки и подумал почему-то о госпоже Котюбе. Без привычного страха перед неизменным «попадет», а скорее с нежностью.
Что и вправду показалось Гальяшу удивительным: у босых ног старушки сидел, прищурившись, Чур. Рыжий негодник сонными глазами изучал праздничную толпу, цветные шатры и ломящиеся прилавки, поглядывал на бумажных змеев в небе. Чур заметно скучал и то и дело зевал, показывая частые острые зубы. Потом взглянул на Гальяша и довольно нагло оскалился, будто ухмыльнулся.
– Ох… – только и смог выговорить Гальяш.
И совсем уж хотел подозвать скучающего лиса к себе, но тут старушка подняла глаза от вышивки.
Глаза у нее оказались ничуть не старушечьими, а зелеными и ясными, вроде как у Ирбена. Только старше, куда как старше, даже – древнее. У Гальяша закружилась голова, будто неосмотрительно заглянул в бездну. Зрачки у старухи были глубокими, как колодцы, и тянули вниз, и обжигающим холодом пронизывали насквозь. А еще – изучали, оценивали.
Ирбен, кажется, позвал его по имени слабым жалобным шепотом. Гальяш одновременно слышал и не слышал и только сделал несколько шатких, неуверенных шагов сквозь густую толпу – навстречу тем древним глазам с бездной в провалах зрачков.
Шел он как бы через силу, словно сквозь воду, и воздух вокруг сгустился, а тело налилось неслыханной тяжестью. А старуха все смотрела, безжалостно смотрела, не отводя строгих древних глаз, и игла в ее пальцах хищно поблескивала, словно зловещее острие инея.
– Ну что ж, дитя, – проговорила старуха. Голос ее вдруг растекся властно и могущественно, без малейшего усилия перекрывая ярмарочный галдеж. – Сядь. Дай-ка на тебя поглядеть.
Гальяш послушно сел прямо на землю у ее ног – тело двигалось как на невидимых ниточках, совсем как те деревянные куклы из «пещерки». Глаза старухи удерживали его крепко, и некоторое время существовал только этот внимательный взгляд, видящий насквозь. И ярмарка, и веселый люд, и шатры, и хвостатые воздушные змеи в небе – все разом смялось и поблекло, и только гулко бухала кровь в ушах.
После старуха усмехнулась, отвела взгляд – точно оборвала ниточку. Мокрый как мышь Гальяш снова мог дышать, а потому жадно вбирал в себя воздух и меленько дрожал. От корзины старухи пахло чабрецом и рутой.
– Человечьим сына́м, – промолвила старуха очень строго, и ее игла хищно впилась в полотно, – не стоит блуждать в
