Она снова взглянула на Гальяша, пронзая иглами зрачков. Гальяш вздрогнул: четко услышал стук копыт и отдаленные, но угрожающие голоса охотничьих рогов. Вспомнились самые страшные дедовы истории: сказки про Дикий Гон – неумолимых конных всадников, которые бурей проносятся в небе. Летят они, чуя живую кровь, чуя человечий дух, и загоняют людей, которые попались в недобрый час на пути, будто лесных зверей.
Гальяш, холодея, смотрел на иглу в старческих кривых пальцах, похожую на стрелу инея, и с ледяной ясностью понимал: сказки те – здесь и сейчас – чистая правда.
– А ты чего же мнешься, лисеночек мой? – Старуха, которая вроде опять занялась своей вышивкой, язвительно бросила это поверх растрепанной головы Гальяша, и рядом сразу обреченно вздохнул Ирбен.
Обращалась старуха, похоже, именно к нему. Гальяш обеспокоенно завертелся на месте, сообразив, что жуткая старуха единственная на всей ярмарке видит Ирбена. А ведь он вроде бы так надежно спрятался под тайным знаком самости, выведенным углем на коже.
Бледный Ирбен медленно приблизился и сел на землю рядом с Гальяшем, тоже у ног старухи. Даже не сел, а скорее упал – будто коленки подломились. Старуха покосилась на него, улыбнулась самым углом губ.
– Что же, мастер-то твой знает, как ты развлекаешься, лисеночек?
– Нет, госпожа, – почтительно ответил Ирбен, потупившись, и заметно вздрогнул, когда игла в пальцах старухи с силой прошла сквозь полотно, потянув за собой алую нить.
– А что бы он, твой мастер-то, сказал, если б узнал, лисеночек?
Ирбен промолчал, опустив голову еще ниже. Видно, строгий его мастер не обрадовался бы.
– Раньше, – сердито заговорила вышивальщица, которая уже снова тянула бесконечный свой узор по полотну, – раньше-то с детьми не так церемонились.
Правда, раньше дети росли и смекалистей, и куда способнее. Сызмальства знали, что можно, а что нет. И конечно, не хватались по собственной воле за холодное железо. Не привязывали себя обетом к человечьим сынам. Не шутили со Змеиным Царем. И, само собой, не бродили промеж людей среди ясного дня, окружив себя завесой неумелых чар.
– Конечно, теперь не то… – Старуха тряхнула седой головой, и с осуждением зазвенели вплетенные в ее волосы бусинки и крохотные колокольчики. – Теперь с каждым из немногих новорожденных носятся так, будто тот стеклянный. Балуют. Портят.
Красный от стыда Ирбен прерывисто вздохнул, виновато уставившись в свои коленки. От госпожи Котюбы Гальяшу всю жизнь доставалось на орехи слишком часто, и по тону разговора он не мог не почувствовать: бедному Ирбену очень скоро попадет, причем попадет, что называется, на совесть. Так, что больше не захочется.
– Это… бабуся, если что, это все я! – торопливо выпалил Гальяш, пока гроза над Ирбеновой головой еще не грянула.
Чтобы не смотреть в глаза страшной старухи, он даже зажмурился и упорно повторил, что это все он, он один выдумал. И на ярмарку он, Гальяш, подговорил Ирбена поехать, и такое все прочее тоже.
– Неужто правда? – надменно спросила старуха. Голос теперь явственно отдавал холодом, будто горная речка, но вместе с тем позванивал скрытым смехом. – Ты связал юного Ирбена обетом-зароком? Ты, дитя, наверное, великий чародей, да? Знаток древних чар? И наверное, разумник – во всяком случае, для кого-то из человечьих сынов? Так?
Гальяш надулся. Тон у старухи был довольно-таки язвительный, и ясно как день: ни чародеем, ни знатоком, ни разумником она его не считает. Да и вообще в разумности очень даже сомневается.
– Покажи мне перстень, дитя.
Слова ее снова растеклись властно, перекрывая все звуки вокруг, преодолевая поток мыслей и переламывая вялое сопротивление воли. Гальяш тут же полез за пазуху и – снова через силу, так что хрустнули суставы – выбросил вперед руку с медным кольцом на ладони.
– Но ведь это же подарок, – возмутился Ирбен, пусть и шепотом. – И никакой это не зарок! Нельзя отбирать подарок, госпожа!.. Нечестно!
Игла в пальцах старой блеснула воинственно – и возмущенный Ирбен, часто замигав, притих, закусив губу, шумно потянул носом. А старуха, насмешливо прищурившись, с веселым любопытством смотрела на Гальяша. Перстень забирать, правда, не спешила.
– Отдашь, может, мне, дитя? – спросила, кивая на кольцо. – Пожалуй, что и куплю: я сегодня, видишь ли, расторговалась на славу.
Она, покряхтывая, потянулась к своей корзине, подвинула ее ближе, и удивленный Гальяш увидел: за пучками трав, положенными сверху, так и сияют серебряные княжеские дукаты, насыпанные чуть ли не доверху.
– Ну? Пригоршню бери, две или три. Сколько хочешь бери! Хоть бы и всю корзину. А мне, значит, колечко. Ну, по рукам?
Ирбен раскрыл было рот, но старуха взглянула строго, и он ничего не сказал, а только украдкой вытер глаза. Чур, распушив хвост, вскарабкался приятелю на колени, тявкнул добродушно, успокоительно, ткнул мокрым носом в острый подбородок. «Доносчик пушистый!» – сердито прошептал ему Ирбен и надулся. Лис примирительно и чуточку виновато забурчал, привычно укладываясь у него на плечах.
