– Ну? – тем временем поторопила вышивальщица, сверля Гальяша взглядом древних глаз. – Согласен, дитя?
– Спасибо, бабуся, – немного раздраженно отвечал Гальяш. Руку его больше не держала невидимая неодолимая сила, и наконец-то можно было опустить ее, сжав заветный перстенек в кулаке, как бы спрятав. – Только… это и правда подарок. Не на продажу.
– Так, может, поменяемся? – не сдавалась нахальная старуха.
Она решительно отложила свою вышивку в сторонку. Из-под полотна вдруг вытащила что-то похожее на пастушью дудочку – только сверкающую, словно из чистого золота, так что солнечные зайчики запрыгали во все стороны. У Гальяша перехватило дыхание, потому что старуха уже соблазнительно протягивала золотую дудочку ему: мол, на-ка, в руках подержи, взвесь, примерься, попробуй. Бери, бери, не прогадаешь.
– А уж как она звучит, дитя! – Старая даже причмокнула. – Будто само Небо поет, не больше и не меньше. И делать-то ничего не надо: сама по себе играет. Ну так как, человечий сын, берешь?..
Гальяш прерывисто выдохнул. Вспомнил все свои мучения, всю невысказанность, которая мучила и не давала спать по ночам, бессилие и разочарованность. И какая-то часть его и вправду подумала: а что ж – какой-то там перстенек, ничего такого. А вот дудочка, которая сама играет, – вот это действительно стоящая вещь.
Но тут же другая – лучшая – часть напомнила ему об Ирбене, об их приключениях вместе, о том, наконец, что подарки от сердца, даже самые скромные, намного дороже серебра и золота. Да и разве это достижение, разве это радость, когда дудочка сама играет, вместо музыканта? Если ни крошки твоей собственной работы, усилий, способностей и стремлений в созданном нет, то, считай, и не существует оно.
– Спасибо, – ответил Гальяш. – Только… нет. Я сам… А так – не хочу.
– Са-а-ам? – нараспев переспросила старуха, и колокольчики в ее волосах зазвенели.
Гальяш снова зажмурился и сильно-сильно сжал перстенек в кулаке, опасаясь, что сейчас вышивальщица разозлится-таки, а может, и силой попытается отобрать подарок. Или позовет Дикий Гон, ужасающий, жестокий, как сама зима. И залают борзые, и засвистят лихие егеря, и призрачные кони зайдутся яростным ржанием…
Он не успел представить все это до конца: на светлую макушку Гальяша с неожиданной нежностью легла шершавая рука, прошлась по непокорным волосам. От неожиданности Гальяш вздрогнул всем телом, взглянул на вышивальщицу недоуменно.
Дикий Гон, живо представившийся его воображению, в момент развеялся. А вышивальщица смотрела мягко и ласково.
– Хорошо, дитя, хорошо, – говорила старуха, довольная, словно только такого ответа и ожидала.
Золотая дудочка сверкающей пылью рассыпалась в руке вышивальщицы, разлетелась веселыми солнечными зайчиками и пропала. А цепкие кривые пальцы старухи подхватили что-то в корзине с травами и вытащили другую дудочку, самую обычную на вид, наверное рябиновую. Очень похожую на ту, что торчала за поясом у Ирбена.
– Так возьми же, дитя. Не купив и не обменяв, но в дар. И помни: даром этим надо делиться с другими, иначе исчезнет.
Гальяш растерялся, смутился, торопливо спрятал перстенек за пазуху и краем глаза – вопросительно – взглянул на Ирбена. Тот, больше не надутый, а удивительно обрадованный, тихонько покивал: мол, всё хорошо, не сомневайся. Тогда Гальяш, неуверенно протянув руку, дудочку взял. Почувствовал кожей тепло дерева – и что-то отозвалось внутри, будто случайно встретил в чужой толпе давнего друга.
– Сыграй мне, дитя, – попросила старуха, и морщинки на ее лице шевельнулись, складываясь в улыбку, искреннюю и теплую.
Гальяш снова посмотрел на Ирбена – тот, вполне уютно устроившись у корзины с травами, чесал Чура за ухом и снова одобрительно покивал.
– Сыграй, – повторила старуха.
Голос у нее опять сделался властным, и чувствовалась в нем неодолимая сила, как в могучем течении великой реки. Эта сила, это течение заставило Гальяша подняться на ноги. Растерянный, раздробленный, рассеянный по кусочкам, он стоял в укромном уголке между торговыми шатрами, сжимая рябиновую дудочку.
– Я не… – проговорил беспомощно, и судорогой перехватило горло, и слезы встали в глазах.
Вспомнил, как умеет играть Ирбен, и решительно покачал головой. Разве найдется место под луной для таких бесполезных бездарей, как Гальяш? Ведь есть могучая, по-настоящему волшебная музыка, покорная чужому мастерству, таланту, чьим-то действительно способным и проворным рукам?..
– Я не могу, бабуся. Я не умею так, чтобы…
– Сыграй, – настаивала вышивальщица.
Голос ее был песней речной волны, песней реки, могучей и вечной, необузданной и нежной одновременно.
