И может быть, именно благодаря этой речной песне, близкой и родной с самого детства, музыка ожила-таки в Гальяше. Музыка подняла голову, прорастала сквозь него, мучительно отыскивая выход. Может быть, ей по-прежнему не хватало мощи и полета, не хватало чар, умения, ловкости и мастерства, но эта музыка была его, и ничья больше. Она звучала только внутри него и раньше внутри и угасала, так и не пролившись в мир, не увидев света. Никем не услышанная – все равно что и не существовала никогда.
Гальяшу стало нестерпимо жаль этой музыки, запертой внутри. Пусть несовершенная, пусть немного нелепая, она все-таки радовала его, была спасением, счастьем. И могла бы, наверное, радовать других.
Просто ею надо было делиться.
Поэтому, не претендуя на мощь и чары, на великое мастерство, да и, по большому счету, уже так отчаянно не желая всего этого, Гальяш, прикрыв глаза, заиграл. Для той, что так настойчиво и властно просила его. И для Ирбена. И для Чура. И – для себя.
Пальцы, конечно, не стали менее неуклюжими, не всегда успевали за стремительной мыслью, но звуки нанизывались на сияющую нить, один за другим, один за другим. Иногда путались немного, перепрыгивали друг через друга, точно играя в чехарду. Но, несмотря ни на что, жили.
Его музыка не двигала камни, не сгибала до земли вековые деревья, не зажигала волшебных огней, но кружилась, струилась, будто радостный родничок. Оступаясь, прихрамывая, порой ошибаясь, его музыка все-таки танцевала, разлеталась веселыми брызгами.
И на сердце от нее, такой скромной и привычной, хоть совсем немного – а светлело.
Когда музыка откатилась, опала, Гальяш, оглушенный, усталый, опустошенный, стоял на месте с закрытыми глазами. Прислушивался к непривычной удовлетворенной тишине внутри и самому себе не очень верил.
В самого себя не слишком верил.
Тишина растекалась и вокруг, но быстро прервалась, разломилась под криками и хлопками. Гальяш испуганно повернулся назад и увидел пекарей с лотками пряников на голове, и рыбаков, и портных, и уважаемых матушек в новых вышитых рубахах, и улыбающихся дочерей с новыми бусами, и усатых важных отцов семейств – всех, многих, разных. И эти разные люди, оказывается, стояли и слушали, а теперь вот хлопали в ладоши, одобряли, радовались. Вместе с ним и благодаря ему. Радовались простой человеческой радостью, без чародейства, без волшебства.
Знакомые лица тех, кто шутил и подтрунивал над дурачком Котюбой, тоже мелькнули в толпе. Они, так же как и все вокруг, радовались, и хлопали в ладоши, и восторженно присвистывали, и покрикивали весело: «Давай, Котюба! Молодчина!»
Старшие просили задать что-нибудь душевное, вроде длинной скучной песни о Деве-воине. Те, что помоложе, особенно девушки, хотели услышать что-нибудь танцевальное и заранее притопывали на месте, как горячие лошадки в предчувствии долгого пути. Кто-то даже швырнул в песок медяк-другой, а толстая торговка, промокнув глаза уголком платка, подбежала и сунула Гальяшу в руку румяное яблоко: «Спасибо, деточка, дорогой, спасибо, утешил!»
Гальяш замялся, таращил глаза и не знал, что ответить, потому что не привык, чтобы его благодарили. Не привык к чему-то, кроме насмешек над очередной выдумкой, да и над ним самим. Он растерянно повернулся к вышивальщице – чтобы увидеть, что ни странной старухи, ни ее корзины на пятачке между шатрами больше нет. Ирбен, правда, никуда не пропал и стоял рядом, с Чуром на плечах. И улыбался. А вокруг застыла вся ярмарочная круговерть, будто кто-то заботливо придержал ход времени.
– Неплохо, братишка! – произнес Ирбен негромко. Тряхнул яшмовой серьгой, задрал нос и заметил важно: – Не так, конечно, хорошо, как у меня, но тоже в общем-то сносно.
Чур приподнял голову, оскалился и согласно тявкнул.
– Задавака! – весело сказал Гальяш (сразу обоим). – Вот как выучусь, тогда посмотрим еще, кто из нас лучше умеет. Ха!..
Здесь и сейчас, в этом ярмарочном уголке, под настойчивые просьбы «задать что-нибудь душевное», Гальяш вполне мог это представить.
И даже поверить в это, в самого себя поверить – мог.
– Договорились! – засмеялся Ирбен, но почти сразу помрачнел и нахмурился, отвел взгляд.
У Гальяша как-то нехорошо екнуло сердце – от предчувствия.
– Она сказала… – проговорил Ирбен, покосившись туда, где только что на песке сидела вышивальщица. – Понимаешь, мне и правда не стоит бродить среди людей. Вдруг кто-то придет по моим следам… сюда? Мастер у меня строгий, конечно, но он… хороший. А вот есть среди наших и… другие. Недобрые.
При упоминании «других» Ирбена передернуло, а Чур сердито заворчал, пряча нос в рыжих вихрах приятеля.
Если придут те,
– И вот это – страшнее всего. Потому… – Ирбен осекся, прикусив губу.
У Гальяша защипало в носу, а веки невыносимо закололо изнутри, потому что ясно стало: это – прощание.
