Лисы (ЛП) полностью

Когда я сообщаю, что ищу одного человека, но не знаю его фамилии, она отрицательно качает головой и говорит, что ничем не может помочь.

Я не знаю, что делать. Какое-то время сижу на гладком пластиковом стуле в приемной и гадаю, что же нужно сказать, чтобы у кого-нибудь возникло желание хотя бы попытаться помочь.

Наконец у меня возникает идея.

Я нахожу другое отделение – рентгенологии. Там медсестра, взглянув на меня, широко улыбается. И моментально начинает мне нравиться.

– Я могу тебе чем-то помочь? – спрашивает она.

– Я ищу своего брата, – говорю я, здоровой рукой заправляя волосы за уши и с надеждой поглядывая на экран компьютера за столом.

Меня трясет – так сильно я нервничаю. Не потому, что обманываю ее, но потому, что в кои-то веки пытаюсь не прятаться. Показывать свое лицо без завесы волос на глазах кажется мне рискованным, хотя за последние недели я начал понимать, что не все при виде моих шрамов станут усиленно отворачиваться. Словно, если с некоторыми людьми стесняться, то и они будут стесняться, а если попробовать вести себя по-нормальному, то иногда и они станут вести себя с тобой по-нормальному. Дашиэль постоянно повторял мне подобные вещи. Говорил, что те, кто демонстративно отказывается со мной разговаривать, и не стоят того, чтобы я с ними общался. Жаль, что я ему тогда не поверил. Жаль, что его больше нет.

– Как его зовут, дорогой?

– Дитер Блейк. – Я даю Дитеру собственную фамилию. – Два дня назад он упал в Темзу. Когда его привезли, он был без сознания. Если он пришел в себя, то мог назвать другую фамилию, чтобы наш отец его не нашел.

Просто кошмар, с какой легкостью я сочиняю вранье.

– Дитер? – повторяет она, печатая на клавиатуре. Я ловлю себя на том, что считаю заколки, которые удерживают ее белые волосы на макушке. – Есть у меня один Дитер, который поступил два дня назад и которого сегодня утром перевели в стационар. – Мою грудь распирает от облегчения. – Сколько лет твоему брату?

– Двадцать, – говорю наугад.

И, видимо, не сильно промахиваюсь, поскольку она рисует мне на листочке карту и показывает нужное направление.

***

Стационарное отделение находится на втором этаже. На двери висит интерком, и замок с жужжанием открывается еще до того, как я успеваю договорить медсестре свое имя.

Я бреду мимо палат, разделенных на секции шторками и перегородками. Стараюсь не смотреть на больных. Одна женщина без остановки кричит, слабым голосом зовет кого-то на помощь. Я останавливаюсь. Думаю найти медсестру, но когда оглядываюсь в поисках кого-нибудь в униформе, одна пожилая леди дотягивается до меня и берет за руку своими холодными дрожащими пальцами.

– Она такая с тех пор, как ее сюда привезли. Все кричит и кричит – и ночью, и днем. Сводит нас всех с ума, – произносит она.

– Но почему ей никто не поможет?

– Она сама не знает, чего ей надо. Тронулась головой.

– Она зовет на помощь.

– Просто ей плохо здесь, дорогой. Когда сестры спрашивают ее, что случилось, она продолжает кричать. Когда спрашиваем мы – то же самое. Всем помочь невозможно.

Я все иду по отделению, сканируя взглядом кровати. Мне не нравится видеть людей в таком состоянии. Наконец я с облегчением замечаю Дитера. Его кровать стоит по центру тесной, огороженной комнатушки. Он не спит. У многих пациентов сидят посетители, а на прикроватных тумбочках стоят цветы, лежит еда и журналы. У Дитера нет ничего. Его острый взгляд фиксируется на мне, выражение лица становится немного шокированным.

Плана, о чем завести разговор, у меня нет. Я знаю только, что мне зачем-то нужно быть здесь, нужно увидеть его. Я останавливаюсь возле его кровати. Не сажусь. Он глядит на меня – видимо, тоже не понимая, что я тут делаю. Но стоит мне встретить его взгляд – впервые в жизни без колебания, – и я вспоминаю, что он сказал перед тем, как упасть. И выдыхаю, как от удара в живот.

Я видел его той ночью. Я соврал.

Эти слова маячили на краю моей памяти, беспокоили меня все эти дни, и встреча с Дитером выбила их на поверхность. Мои ноги внезапно подкашиваются.

– Почему ты солгал насчет Дашиэля? – спрашиваю я. Удивительно, но мой голос, в отличие от меня самого, не дрожит. – Почему ты солгал полиции?

Ты знаешь, кто убил его? – проносится сквозь меня вопрос, но задать его вслух я не могу.

– Было бы мило начать с простого «привет», – отвечает Дитер с каким-то усталым опустошением – оттого, наверное, что он весь день пролежал молча в постели, а может, из-за осознания, что он чуть не умер. – Но опять же, у тебя, наверное, в жизни не было ни одного нормального разговора.

Я крепко зажмуриваюсь, чтобы остановить волну внезапно заполонившего меня гнева – не на Дитера, но на себя. Вид у него плачевный. Без парика в нем и не узнать того парня, который надо мной насмехался. Дитер всегда называл меня жалким и слабым, но это было всего лишь позерство.

– Хочешь пить? – Я обхожу кровать и беру с его тумбочки нетронутый пластмассовый кувшин с водой. Наливаю воду в стакан и протягиваю ему.

Он настороженно следит за мной.