– Пьесу, конечно, можно. Пришлю ее вечером на «мыло». Мы всё никак не можем придумать, а очень хочется, чтобы Лия с нами тоже играла. Ведь весь класс участвует, – радостно заговорила Федя. – Мы обязательно что-нибудь придумаем. Но Лия почему-то не уверена, хочет, чтобы ее роль можно было в любой момент убрать, – не знаю зачем.
Бабушка стала серьезной, а Лия порозовела и быстро проговорила:
– Ой, ты не опаздываешь? Уже почти шесть!
Федя поняла. И как ей ни хотелось остаться и все разузнать про новую подругу, она засобиралась:
– Да! Простите меня. Мне уже полчаса как бежать нужно, но у вас так классно! Я еще приду, можно?
– Конечно, Лизочка! Очень рада была познакомиться. До встречи! – Бабушка снова пожала Феде руку и вышла в коридор вместе с девочками, но направилась в одну из комнат: – Проводишь подругу – зайди ко мне, – проворковала она с улыбкой.
– Можно я ей про Достоевского расскажу и про Федю? Она все равно все узнать захочет, – спросила Лия, помогая Феде найти свою одежду в прихожей.
– Конечно. Это же весело, – ответила Федя.
– Да, только, пожалуйста, про книги и про ведьм никому не рассказывай. Хорошо? – шепнула Лия, когда Федя уже вышла на лестницу.
– Хорошо, – кивнула Федя и поняла, что вот это – молчать – и будет самым трудным.
Она летела домой, не замечая усилившегося снегопада, превращающегося в грязные потоки под ногами. Не то чтобы ей нужно было действительно спешить куда-то – ей нужно было бежать, нигде не задерживаясь, не останавливаясь. От нахлынувших чувств и мыслей, от желания во что бы то ни стало поделиться с кем-нибудь обрушившимися знаниями, от душащих, путающихся эмоций. Страх сменял любопытство, недоверие вытесняло восторг. Она дала подруге обещание молчать! Когда хочется кричать на весь Петербург.
– Ба, я дома! Пообедала у подруги! – крикнула она, едва открыв дверь, не задумываясь, слышит ли ее кто-нибудь.
И пока никто не отреагировал, быстро повесила на крючок мокрую куртку и, оставив сапоги медленно и растерянно оседать в луже посреди прихожей, заперлась в своей комнате.
Несколько раз она хватала телефон, чтобы позвонить Кириллу, но, опасаясь, что не выдержит и проболтается, бросала его в сумку.
Кирилл позвонил сам:
– Привет! Что делаешь?
Федю трясло. Она, как живая рыба на разделочной доске, выпучив глаза, раскрывала и закрывала рот, чтобы не вылетело: «Я тебе сейчас такое расскажу!»
– Чего молчишь? Случилось чего? – Кирилл начал тревожиться.
– Да! – не выдержала Федя. – Ой! Я обещала молчать!
Голос Феди был настолько радостно-восторжен– ным, что Кирилл сразу понял: если что-то и произошло, то это, по крайней мере, нормально и Федя ведет какую-то хитрую игру. Ну и пусть ведет. Он проговорил почти равнодушно:
– А, ну тогда не говори. Я просто убедиться, что ты в порядке. Пока.
И всё. Мобильник затих.
Это было выше всяких сил. Если бы он стал упрашивать, уговаривать, тут хоть чувство противоречия помогло бы сдержаться и Федя могла бы получить если не удовольствие, то малюсенькое удовлетворение от того, что она ничего не разболтала. Можно было заинтриговать Кирилла, что расскажет позднее, дать себе шанс. А он просто: «Пока» – и всё. Да и вообще: дело вовсе не в том, расскажет Федя что-то или нет, дело в том, что ей одной со всем этим точно не разобраться. Ей одной трудно это даже пережить! А Кирилл и слушать не захотел. Друг, называется! Можно было позвонить Лии и еще поговорить немного про книги и колдовство. Но Федя стеснялась и боялась надоесть. Ведь к новой подруге у нее было столько вопросов, что лучше не торопиться!
Она попыталась сесть за пьесу, чтобы придумать для Лии какую-нибудь роль, но мысли путались, и Федя не заметила, как выбежала из своей комнаты и оказалась в кабинете, где бабушка, сидя в кресле-качалке, читала книгу.
– Твои сапоги набиты газетой и сохнут в ванной, – проговорила та, не отрывая взгляда от страницы.
На Федю снова напал «рыбий» ступор, и она осталась стоять посреди кабинета.
Бабушка улыбнулась, сняла очки и исподлобья взглянула на Федю.
– Не держи в себе – лопнешь.
И Федя выпалила:
– У нас в классе новенькая!
Бабушка приподняла брови и рукой указала Феде на диван, приглашая к длительной беседе. Усаживаясь поудобней, Федя рассказала почти все, кроме самого главного. Вместо того чтобы поведать о книгах и ведьмах, Федя пожаловалась, что они так и не смогли придумать роль для Лии в пьесе про Оскара Уайльда.
– Да-а… – протянула бабушка. – С одной стороны, и слава богу.
– Да что – слава богу! – вскрикнула Федя. – Завтра уже репетиция. Меня Mme Valeria спросит, что я придумала, и, если ничего, Лия может остаться без поездки в Париж.
– Угу, – кивнула бабушка и нацелила в Федю одну из дужек очков, держа театральную паузу.
Бабушка Феди, конечно, была заядлой театралкой. Но не только из огромной любви к ленинградским-петербургским постановкам. Театральная критика была ее профессией. Никто лучше бабушки не мог помочь с пьесой. Никто.
