«Ну а что еще делать! Не падать же ниц и не молить о смерти заплетающимся языком. Пусть я и жил не лучше насекомого, жизнь у меня одна!» – рука, державшая меч дрожала, и все равно Кэвон медленно двинулся вперед. Все они не раз оказывались на грани смерти, и, быть может, оттого и боялись так сильно, но и в них была сила. Когда Кэвон, самый старший из них, смело шагнул вперед, Ёмбок и еще двое мужчин тоже направили свои мечи на воинов, скрывавших лица. Вмиг клинок разрубил темноту, и раздались женские вскрики – неясно было, кто ударил первым.
Крики женщин разбудили детей, и те тоже стали кричать; их голоса эхом разносились по темному ночному небу, смешивались друг с другом. Безлюдная опушка вскоре превратилась в поле битвы, где воцарился хаос. Лампы попадали из рук и покатились по земле, одни погасли, другие угодили в засохшие кусты, за которыми сложно было разглядеть хоть что-то; раздавался громкий металлический лязг – удары мечей. Звучали страдальческие крики, а с ними и звуки, от которых спирало дыхание. Но все это тонуло в топоте женских ног и шуме голосов. «Странно», – подумал Кэвон. Он все еще был жив. Удалось ли ему ранить врага, безрассудно размахивая мечом? Навыки его вызывали сомнения, но он ясно слышал, как в нескольких шагах от него рухнул один из воинов. Однако Кэвон не почувствовал, как ранил человека собственным мечом. И никто из товарищей помочь ему не мог. Тогда кто? Его нос учуял какой-то новый, но вместе с тем знакомый запах. Кто-то схватил его за шиворот и потащил за собой.
– Сюда, путь открыт! Веди сюда женщин, быстрее!
– Ты, ты! – узнав обладателя голоса, обескураженно потянулся к нему Кэвон. – Пхильдо! Это правда ты?
– Нашел время здороваться! Некоторых уже убили! Так продолжится – все тут перемрем. Быстро веди сюда женщин!
В отблесках повалившихся наземь ламп он бросался то из кустов, то обратно в кусты и оказывался то на свету, то в полной темноте. Люди лежали на опушке, местами побелевшей от снега. Среди них был и один из воинов принца. Ничего еще не кончено! В сердце Кэвона расцвела надежда. Чтобы спасти хоть одного человека, нужно было показать истинное лицо Огненного Кулака – прямо сейчас.
С ревом, рвавшимся глубоко изнутри, он размахивал мечом как безумный и наносил удары по воинам принца, безжалостно убивавшим женщин, что попадались им на пути. Увидев, как прямо перед ним женщина упала, закрывая собой ребенка, Кэвон завопил:
– Ах вы гнилые ублюдки!
– Ах вы у-у-ублюдки!.. – Ёмбок, сражавшийся подле Кэвона, был изранен.
– Ёмбок, зараза, не смей умирать!
– О-о-стальных детей у-у-уби…
– Где Сонхва? Где Нантха с матерью?
Было темно, и женщины разбежались кто куда. Во мраке было не разглядеть ни Сонхву, ни Пиён, ни врага, что стоял прямо перед Кэвоном. Ему едва удалось отразить удар меча, летевшего прямо ему в грудь, – Ёмбок и рта открыть не успел. В яркой вспышке света стало видно, как Заика набросился на воина в маске. Тот вскрикнул и задрожал, а вместе с ним задрожал и его меч – Ёмбок зубами впился ему в шею и разорвал плоть. Ни секунды не раздумывая, Кэвон полоснул воина по груди.
– Третий, уже третий! Половина из них мертвы, мы можем выжить! – вцепившись Ёмбоку в руку, закричал Кэвон. Заика оторвал лицо от шеи человека с покрытым лицом, у него изо рта водопадом лилась кровь; весь он был покрыт ей.
Прежде чем Кэвон успел понять, друг это или враг, у него из-за плеча выскочила Сонхва. Не глядя ни вперед, ни назад, Ёмбок набросился на ее преследователя. Острие меча, метившее в спину Сонхве, вонзилось ему в плечо. Сонхва и Кэвон одновременно закричали. В Ёмбока, казалось, вселились бесы: он широко разинул наполненный кровью рот, чтобы впиться врагу в шею, но так и рухнул бы. У него подгибались колени, но он крепко вцепился в тело врага и хрипло позвал:
– Бы-бы-быстрее…
– Ах ты зараза, Ёмбок! Беги! Если умрешь, я тебя сам убью! Зараза! – кричал Кэвон, подбегая к вражескому воину; Сонхва тоже пришла им на помощь. Не в силах противостоять трем людям, схватившим его одновременно, мужчина повалился на спину, и четыре тела переплелись в один клубок и покатились по пустоши.
У Пхильдо не было времени хвататься за израненную левую руку. Однажды он уже чуть не потерял ее. Быть может, именно поэтому он так остервенело взмахнул правой, будто жалеть теперь было не о чем. Скажи он, будто совсем не чувствует боли, другие бы сочли это ложью, но для Пхильдо все было именно так. Сонхва была где-то среди этого кровавого месива, и в сравнении с этим кровоточившая рука не казалась ему проблемой. Его сердце, силившееся отыскать Сонхву среди разбросанных на опушке женских тел, непрестанно качало кровь, и та снова и снова изливалась потоками из его тела.
