Он тяжело вздохнул – с ранеными и детьми придется непросто. Неизвестно, как скоро очнется родившийся под счастливой звездой Ёмбок, а спать в холоде им было нельзя – это верный путь к смерти. Сгустилась тьма, и дети, не сумев сопротивляться сонливости, задремали. Для Мусока эта ночь была сродни кошмару. Он спешно подхватил детей и Ёмбока, разбудил и стал растирать им кожу, чтобы согреть, и молиться о том, чтобы ночь поскорее закончилась. Что до Пиён, все ее мысли, к счастью, были посвящены госпоже. Она прижала к себе потерявшую сознание Сан и грела ту теплом своего тела. Прежде Мусок и не подозревал, сколько в ней жизненной силы. Ночь, обернувшаяся для них неравным боем, подходила к концу – рассветало.
Ёмбок открыл глаза. Обнаружив подле себя дюжего юношу, он испугался так, что дыхание перехватило, но после, заметив у того в руках Хяни с Нансиль, успокоился. Судя по тому, как он заботился о детях, человек он хороший – решил Ёмбок. И все же его угнетало лицо этого юноши, перевязанное тканью с левой стороны.
– Ах, госпожа! – резко приподнявшись, закричал он, Мусок с детьми тут же распахнули глаза. Увидев лежавшую чуть поодаль Сан и привалившуюся к ней девушку, Ёмбок быстро вскочил. Хяни с Нансиль бросились к нему и, схватив его за ноги, расплакались.
– Дядя Ёмбок!
– Мы думали, ты умер!
– Я-я-я… то-то-тоже так ду-ду-думал… – неловко почесал затылок он. Ёмбок видел, как в их сторону просвистела стрела, но больше совсем ничего не помнил. Сам он, кажется, остался цел и невредим – тело слегка задеревенело, но двигаться удавалось без проблем. А с госпожой что? Сильно заикаясь, он снова заговорил: – Го-го-госпожа си-си-сильно…
– С ней все в порядке. Как очнется, убедишься, – прозвучал у него из-за спины холодный голос. Ёмбок обернулся. На него молча смотрел юноша с повязкой на глазу. Съежившись от страха, Заика едва ли мог вымолвить хоть слово. Он незаметно разглядывал Мусока, силясь вспомнить, не встречались ли они раньше, но был уверен: видеть людей, потерявших глаз, ему прежде не доводилось. На самом же деле Мусока Ёмбок уже видел – в крепости, но ему никак не удавалось отыскать в памяти это воспоминание, ведь в тот день было слишком темно, чтобы как следует разглядеть хоть что-то.
– Теперь мы пойдем в пещеру? – вопрошал Хяни, дергая Ёмбока за штанину. Как же быть? Не в силах ответить, он сомкнул губы, но тут поднялся Мусок.
– Нет, нам лучше оставаться здесь, – уверенно ответил он.
– Н-н-но лю-лю-люди ждут в По-покчжончжане.
– Взгляни туда, – взгляд Мусока скользнул Ёмбоку за плечо. Не успел тот ответить, дети уже закричали.
– Покчжончжан!..
Полыхал пожар. Вдали разрастался огромный столб огня, постепенно уничтожавший Покчжончжан.
– О небо! – От шока Ёмбок даже перестал заикаться.
– Монголы, – прозвучал прямо над ухом у него тяжелый голос Мусока. Дрожащими руками Заика за плечи притянул к себе Хяни с Нансиль и обнял их за талии.
– Ч-ч-что же н-н-нам те-теперь де-де-делать?
– Для начала дождаться, пока очнется госпожа. А там видно будет, – ответил Мусок. Последнее он говорил себе – даже представить не мог, как отреагирует Сан, когда, очнувшись, увидит их с Пиён. Но ясно одно: Пиён, вцепившуюся в девушку, которой она прежде принадлежала, теперь уже было не увести. А раз она останется, он тоже не может уйти – выбор сделан.
– Дядя Ёмбок, хочу пить.
– А я кушать.
На руках у Мусока дети вели себя тихо, но, стоило заике очнуться, тут же принялись канючить. Но оно и ясно – малыши всю ночь провели в горах и ужасно устали, терпеть и дальше им было тяжело. Удивительно, что они продержались до рассвета. Но теперь хоть капля воды стала для них важнее Покчжончжана, охваченного огнем.
– Ка-ка-как же быть? У-у-у меня ни-ни-ничего нет, – затрясся обнимавший детей Ёмбок и со слезами на глазах взглянул на Мусока. Тот показал пустые руки. Прежде чем похоронить монгола, он тщательно обыскал его, но не нашел при нем мешочка с едой, какую при себе обыкновенно имеет монгольская конница. Еда эта называлась «борц», для ее приготовления говядину отделяли от кости, вычищали из нее все остатки внутренностей и сушили, а затем измельчали в порошок. Из одной коровы, как правило, получался один мешочек борца. Эти мешочки, изготовленные из внутренностей коров и овец, монголы возили с собой: понемногу растворяли борц в воде и питались им. Он-то и был источником скорости монгольской армии, с которой не могли сравниться остальные народы, вынужденные заготавливать провиант отдельно.
«Возможно, монголы, вторгшиеся в Покчжончжан, остались без еды и находятся не в лучшем положении», – подумал Мусок. Но и сами они не в лучшем положении. Они обязаны как-нибудь справиться! Поводив глазами, он подошел к привязанным лошадям и достал нож.
– Веди сюда детей, – велел он, и Ёмбок не осмелился спросить зачем. Он смиренно подвел детей к Мусоку; тот отрубил коню ухо.
– Фу! – закричали они.
– Сейчас это все, что у нас есть.
