«Все люди, что остались здесь, должно быть, умерли или были тяжело ранены. Пусть и говорят, что госпожа из Хёнэтхэкчу и Сохын-ху живы, остаться невредимыми им было бы нелегко», – размышлял Чан Ый. Просторный павильон с высоким потолком, прежде здесь каждый день проводились приемы. Стояли в ряд столы, а между ними мелькали десятки служанок, разносившие еду и напитки, – великолепие, подобное мечте. Покчжончжан без музыкантов и куртизанок уже не был Покчжончжаном. Все излишества, прежде демонстрировавшие богатства и власть, теперь обратились прахом.
Чан Ый опустил глаза вниз, под ногами было что-то мягкое и хрустящее: из почерневшей от пожара земли вверх, несмотря на разбросанные обломки, пробивалась зеленая трава. Его поразила жизненная сила столь незначительных растений. В людях порой пустоты больше, чем в этих безымянных сорняках. Чан Ый подумал о том, что в любую секунду может проститься с жизнью в бою, и, обуреваемый непривычными ему чувствами, посмотрел на Лина. Тот напрямик через руины шел к холмам, возвышавшимся позади рухнувшей постройки. Неподалеку от Покчжончжана лежало еще одно пепелище. Должно быть, раньше там был какой-то домик.
«Что он там делает?» – наклонив голову, Чан Ый удивленно наблюдал, как Суджун-ху поднимает что-то с земли. Он подошел поближе и увидел тонкую иглу, зажатую между большим и указательным пальцами Лина. «Человек, мастерски владеющий мечом, с иглой в руках выглядит так странно», – подумал он. Заметив, что Чан Ый совсем рядом, Лин выбросил иглу и, поднявшись, осмотрелся.
– Дом сгорел, торговля урожаем пошла прахом, а госпожу и Сохын-ху где искать?
– Не знаю… – они видели одно и то же, и на тщетные вопрошания Чан Ыя Лину нечего было ответить. Выражение его лица не оставляло сомнений в том, что он не ожидал увидеть Покчжончжан настолько разрушенным.
– Раз все сгорело, а людей нигде не видно, остается лишь все обыскать. Если не найдем их здесь, придется объехать ближайшие дома и храмы.
Чан Ый зашуршал по руинам к их лошадям, привязанным неподалеку, но Лин, вытянув руку, преградил ему путь.
– В чем дело? – в замешательстве спросил Чан Ый, но Суджин-ху лишь закрыл глаза и прислушался. Тогда Чан Ый последовал его примеру. До них доносились негромкие звуки, смешавшиеся друг с другом: ветер раскачивал ветви деревьев, листья и трава шумно шуршали друг о друга, даже скрипела так и не обвалившаяся до конца крыша, что до сих пор давила на разрушенные колонны. Он внимательно следил даже за самыми незаметными звуками. Когда Лин вдруг сорвался с места, Чан Ый, не различивший тех звуков, что привлекли Суджин-ху, бросился за ним следом, хоть и не понимал, куда и зачем они бегут.
Пока они пробирались через невысокие холмы, окружавшие сгоревший Покчжончжан, Чан Ый услышал какой-то слабый свист. Пока он мчался за Лином, что споро несся вперед, этот свист становился все отчетливее. Тонкий, высокий и печальный свист – кто-то играл на цевнице[62]. Стремясь к источнику мелодии, они немало пробежали, и Чан Ый выбился из сил; тогда Лин, за которым он пытался поспеть, наконец остановился. Можно было перевести дыхание. Вдруг мелодия, звучавшая из-за деревьев неподалеку, оборвалась.
– Чего вдруг перестала играть? – донесся до них тихий, но чистый и приятный мужской голос.
– Ты ничего не слышал? – раздался следом голос молодой девушки.
– Нет. Здесь ведь только мы. А там, наверное, какие-нибудь зверьки шуршат, – интимно и ласково, будто желая угодить собеседнице, ответил юноша. Интонация, с которой он произнес «только мы», особенно выдавала его нескрываемую взбудораженность. Он явно был увлечен этой девушкой. Голос его звучал так мягко, что сомнений не осталось даже у Чан Ыя, знавшего толк лишь в тренировках да оттачивании своего мастерства. Если б ответ девушки прозвучал хоть вполовину столь же чувственно, он бы невольно раскраснелся, решив, будто стал свидетелем чужой тайной любви. Однако та, напротив, заговорила резко и яростно.
– Какой же ты глупый! Неудивительно, что и в ночь, когда пришли монголы, спал без задних ног.
– Это… не моя вина! Один из твоих ноби ни с того ни с сего ударил меня по затылку, и я потерял сознание. А ты укрываешь того, кто посмел тронуть родственника вана! Продолжишь и дальше так возиться со своими людьми, и сама сильно пострадаешь. Они ужасны. На твоем месте, я бы наказал их всех.
– Они не «мои ноби», а люди, благодаря которым ты жив. Тебе бы не о наказаниях говорить, а благодарить их. Или, по-твоему, удар по голове хуже перерезанной монголами глотки? А о том, что ты споткнулся с мечом в руках и упал ничком, я никому не расскажу, не переживай.
Чан Ый так и видел, как поалело лицо юноши. Судя по разговору, они с Лином отыскали Сохын-ху и госпожу из Хёнэтхэкчу. Ее укор, должно быть, немало огорчил Сохын-ху, но голос его все равно звучал мягко.
– Ты куда-то запропастилась в ту ночь, я хотел тебя отыскать…
