Королева долго бахвальствовала без устали, но вдруг выбилась из сил. Путь от Тэдо до Кэгёна неблизкий, и, хотя домой она возвращалась в удобной карете, а процессия нередко останавливалась, чтобы позволить людям отдохнуть, теперь у нее и дышать не оставалось сил – сразу после долгого пути она призвала невесток и стала сама с собою вести беседу. Постепенно кожа ее бледнела, а голос ослабевал, но ни одна из ее невесток не заметила изменений сразу – отвернувшись от них, королева прижалась к балюстраде и опечаленно забормотала что-то.
– А теперь все в прошлом. И дни, когда я была полезна сыну, тоже в прошлом…
Впервые вернувшись в собственный дворец после шумного торжества, ее величество почувствовала себя опустошенной. Путь она была еще молода – ей не минуло и сорока – королева чувствовала себя старцем, что проводит время лишь в своих покоях: казалось, ничто больше не вызовет у нее страсти. Иджил-Буха, что был всем для нее, теперь стал совершенно самостоятельной фигурой и больше не нуждался в отголосках ее влияния, а их с ваном отношения, прежде наполненные любовью и ненавистью, растеряли всякие чувства и вряд ли уже станут прежними. Теперь, оставшись в полном одиночестве, она только и могла, что причитать невесткам, вежливо выслушивавшим ее.
«Ах, как же грустно! С тех прекрасных времен, когда мне было шестнадцать, уже минуло двадцать лет! Я встретила своего супруга, еще не познав, что такое любовь, и, не зная, что такое любовь, любила лишь его, а оттого что любила его, желала, чтобы любили и меня, но мы всегда шли друг против друга – так и провели двадцать три года. Когда-то я обещала себе впредь не глупить, но отчего ж сегодня мне так грустно…» – предавалась мыслям она. Жаркий ветер раздувал ее спутанные волосы. Густой цветочный аромат лишал ее ясности ума.
– Поезжайте в Сунёнгун и возвращайтесь с его величеством, – словно в трансе велела она. Три супруги наследного принца удивленно переглянулись. Неужто она забыла о том, что ван отправился на охоту, усадив любимую наложницу перед собой в седло? Не зная, что следует сказать королеве, они некоторое время колебались и не отвечали вовсе, но Тан в конце концов заговорила:
– Его величество сейчас не в Сунёнгуне.
Даже услышав это, королева, по-видимому, ничего не вспомнила.
– Правда? А где тогда? Говорили ведь, что там усыпали цветами всю женскую половину дворца и пиршествовали до самого утра.
«Это было год назад», – подумала Тан, но не осмелилась произнести этого вслух. Когда супруги наследного принца поняли, что с королевой что-то не так, все они безмолвно недоумевали, как же быть. Оглянувшись на них, ее величество улыбнулась.
– В мае там распускаются пионы – прекрасное зрелище. Ходила молва, мол, в детстве наследный принц был похож на белый пион, но сперва так говорили обо мне. Когда его величество впервые увидел шестнадцатилетнюю меня, он сказал, что я напоминаю ему пион.
Румяная – быть может, от смущения – королева махнула рукой одной из придворных дам, стоявшей в отдаленной части павильона, и велела:
– Иди в Сунёнгун и сорви мне пион.
Та без колебаний отправилась исполнять волю королевы. Увидев ее слабую улыбку, три невестки, не в силах сдержать волнения, стали беспокоиться о том, в здравом ли она уме. Когда придворная вернулась и вежливо протянула ей цветок, ее величество, сперва удовлетворенная красотой пиона, вскоре вновь затосковала:
– И я когда-то так цвела, – слеза прокатилась по щеке королевы Анпхён, и та, словно декламируя стих, прошептала: – Ваше величество…
Тан подошла к опечаленной свекрови и стала звать ее, но та лишь протянула девушке цветок и продолжила:
– Утратив корни, она вскоре совсем зачахнет. Пусть я прожила в Корё гораздо дольше, чем на родине, это место до сих пор кажется мне грустным и одиноким. Давно уж пришел конец буйному цвету, остается лишь вскоре зачахнуть. Когда же ко мне вернется тот, кто сравнивал меня с пионом? Должно быть, лишь когда лепестки цветов иссохнут, потемнеют, омертвеют и совсем потеряют свою красоту…
– Прошу вас, матушка, прилягте, отдохните…
– Нет, он не вернется, даже если я умру. Человеческое сердце подобно молодости: уж если упустил, не вернешь. До чего же глупы женщины: я все скорблю по его сердцу, что теперь уж никогда моим не станет, а сама-то знаю, что тревожит это лишь меня одну. И все равно не могу сдаться. Но ты и сама понимаешь, о чем я говорю…
– Матушка! – испугавшись, подхватила покачнувшуюся свекровь Тан. Ее величество упала на пол павильона, и цветок, который она прежде сжимала в руках, укатился прочь.
