Лицом ребенок пошел в Мусока. Особенно глазами. Глаза, нос, рот – все без исключения сын взял от них, и лишь одно отличало его от родителей: отсутствие шрамов. Они, на счастье, по наследству не передаются. Обычно дети начинают говорить раньше, но их ребенок в свои три года до сих пор не умел разговаривать. Мама Хяни предупреждала, что так и будет, если с малышом не разговаривать, но Пиён все равно упрямо молчала даже рядом с сыном. Нет, не в упрямстве дело. С самого его рождения ей словно нечего было сказать, вот она и молчала. Сперва не находила в себе сил издать ни звука из-за чувства вины за смерть Мусока, а теперь еще и ненавидела себя за то, что не может должным образом воспитывать их сына, от чего выдавить из себя хоть что-то для нее стало совсем невозможно. «Во всем виновата моя карма. Молю, непременно защитите моего малыша – он страдает от моих грехов. Сын – единственный свет в моей жизни», – думала она.
У бедняков источник света лишь один – не зря так говорят. Имя для сына Пиён взяла из буддийского сюжета: однажды в Шравасти[86] бедная девушка купила масла всего на
– Кажется, Нантха хочет, чтобы мама с ним поиграла, – сказала вместо не умевшего говорить малыша Нансиль, которая, как и подобает маленьким девочкам, очень интересовалась крохой. Сын стал все сильнее дергать Пиён за юбку. Безучастно поглядев на возню мальчика, она по очереди разжала его пальчики и одернула свою одежду. Тихонько отвернувшись от него, девушка наклонилась за корзиной. Она уже хотела войти в комнату, где стояло приспособление для выравнивания нити, как вдруг Нантха снова ухватился за ее подол и стал тянуть на себя.
– Ма… ма.
Пиён широко распахнула глаза, ее словно поразила молния. Она медленно повернулась назад. Держась за ткань ее юбки, мальчик спокойно и все так же безмолвно – что необычно для трехлетнего ребенка – смотрел вверх. Неужели послышалось? Сомнения девушки развеял крик Нансиль:
– Нантха заговорил! Тетя, вы слышали? Он заговорил!
Испугавшись вскрика девочки, Кэвон и Хяни позабыли свой жаркий спор и спешно подбежали к ней.
– Мама, – снова и снова повторял мальчишка, словно актер, демонстрирующий свои таланты публике. Вновь раздались радостные крики.
– О! Ну вот и у него язык развязался. Наконец-то!
– Нантха, скажи еще что-нибудь! Скажи: «Хяни»! Сможешь?
Корзинка Пиён упала наземь, а все еще содержимое разлетелось по сторонам. Она вдруг прижала сына к груди.
– Мама, мама!
Язык у Нантхи совсем развязался, и теперь ему нетрудно было выговорить и другие слова; повернув голову, он позвал: «Хяни! Хяни!» А когда Кэвон радостно поторопил: «Дядя! Дядя! Скажи: дядя!» – тот, словно делая ему одолжение, закричал и «дядя». Оказавшись единственной, кого мальчишка не позвал, Нансиль расплакалась, а вот у Пиён, тронутой до того, что горло сжалось, в глазах не было ни слезинки. Ей хотелось обнять ребенка и похвалить его хоть немного, но голос ее оставался безмолвным, и лишь ветер хрипло шумел подле девушки. Ну отчего же она не могла ни произнести хоть слово, ни проронить хоть слезинку? Это казалось Пиён печальным и несправедливым.
«Только взгляни: наш малыш заговорил. Наш Нантха наконец заговорил!» – думая о Мусоке, крепче прижимала она к себе сына, а тот, с трудом дыша, продолжал звать ее. Шум стоял как в доме, где происходит торжество, но к ним вдруг пожаловали и новые люди.
– Вы тут перепугались, как птенцы, углядевшие змею в гнезде, или в чем дело? С чего вдруг такой шум! – съязвила Сонхва, но дети рассказали, что кричат вовсе не от страха, а из удивления.
– Нантха заговорил!
– Он слушал и запоминал все наши слова, а потом как начал повторять! Сами посмотрите!
И Сонхва, и пришедшая вместе с ней Сан, конечно, очень удивились и тут же подошли к малышу. Он так и продолжал восторженно повторять: «Мама, Хяни, дядя». Все по кругу. Увидев Сан, Нантха протянул к ней ручки и позвал: «Госпожа!» Расчувствовавшись, она забрала малыша у Пиён и взяла его на руки.
– Ух ты! Мальчуган даже госпожу запомнил! Сказал же: все-то он знает!
– И правда. Удивил так удивил.
