Вскоре после взлета спазм внизу живота стал невыносимым. Выбрать место у прохода было гениальной идеей, но сосед слева всё равно тревожно косился на меня из-за беготни в уборную каждые полчаса и обильные слезы от просмотра нового фильма о Золушке. Когда боль стала невыносимой, я села на пол в кабинке, обняла себя за колени и тихонечко заскулила, хотя из-за шума двигателей меня бы всё равно никто не услышал. Тело разрывалось на части от боли, а горечь разлуки и всепоглощающее чувство беспомощности размазали меня. Одна в самолете над океаном и вокруг ни одного человека, кто мог бы помочь и позаботиться обо мне. Я мечтала отключиться и очнуться дома. Или в объятиях Матвея. Глотая последние таблетки ибупрофена, взмолилась, чтобы они помогли. Иначе сойду с ума прежде, чем шасси коснутся посадочной полосы во Франкфурте. На моё счастье, обезболивающее подействовало. Уставшая от переживаний и боли, я уснула.
В Германии я поменяла терминалы за рекордные полчаса и сонная ждала посадки в самолет до Москвы. Все мысли были о доме, аптеках и врачах под боком, и о Матвее. Из короткого обмена сообщениями узнала, что и его ночь была непростой – он не мог уснуть, ощущая пустоту рядом, а мой запах, пропитавший постель, подчеркивал моё отсутствие. «Лежу, думаю о тебе. Сон не идет. Хочу, чтобы ты была рядом». Он расстроился из-за моих проблем со здоровьем в полёте, но каждый был сам по себе наедине со своими эмоциями. Я не смогла найти силы поддержать его, потому что самой было хреново эмоционально и физически.
Перелет до Москвы прошел легче, я хорошо себя чувствовала и провалилась в сон, когда самолет ещё стоял на земле. Организм наверстывал недосып от предыдущего полета, а тело мечтало о постели. Мне снилось, что Матвей рядом, руки тщетно искали признаки его присутствия рядом. Но просыпаясь, чтобы сменить позу, с горечью понимала, что пустота вокруг объясняется не тем, что один из нас оказался на краю кровати, а тем, что я в самолете, который несет меня в противоположную от него сторону.
В Москве я позвонила ему при первой же возможности, дожидаясь приезда родителей, которые застряли в пробке. У него был грустный голос. С момента расставания в аэропорту он чувствовал себя раздавленным и потерянным. Всё потеряло смысл. Он был дома, но чувствовал себя не менее одиноким, чем я на полу в самолёте. Всю ночь ворочался, искал меня рукой во сне, не находил, просыпался и чувствовал только мой запах, который успокаивал, но и подчеркивало, что он покинут.
– Я смог уснуть, только когда додумался обнять твою подушку. Это была одна из самых сложных ночей в моей жизни, хуже ночного дежурства в скорой. Не уверен, что хочу заново это испытать.
Но ещё минимум один раз нам придется через это пройти, когда мы расстанемся в январе. Я выразила глупую надежду, что будет легче, ведь проведем больше времени вместе и скорое воссоединение уже в новом статусе нас приободрит.
– Как раз хотел поговорить об этом. Обсуждали вчера с родителями варианты, и они предложили альтернативу. Первый план, который мы обсуждали с тобой: ты приедешь в декабре, подадим документы, ты улетишь в Москву и, как только получишь визу, прилетишь ко мне навсегда. Второй вариант: ты приезжаешь в феврале по туристической визе на полгода, и потом мы…
– Я за первый вариант, – даже не дала ему договорить. – Мы же обсуждали это. Зачем приезжать по туристической визе на полгода и терять это время для грин-карты?
– Я тоже за первый вариант. И рад, что мы думаем одинаково, – Матвей облегченно выдохнул, узнав, что я не передумала.