– Хорошо, – согласился Берг, перебирая бумаги на столе, – личные так личные. Но если вдруг они станут общественными, приносите. Стихи нам нужны. Что еще?
– Все, – ответил Туманов.
– Тебя кто просил о стихах говорить? – накинулся он на друга, когда они вышли из кабинета главного редактора в сводчатый подвальный коридор.
– Никто, – легко согласился Миша.
– А зачем тогда говорил? – кипятился Туманов. – Смотри, Мишка! Доиграешься! Я с тобой в командировки ездить не стану!
– Ну, во-первых, прикажут – поедешь, – спокойно ответил друг, – во-вторых, я лучший фотокорреспондент редакции, куда ты со своими очерками без моих снимков денешься? А в-третьих, я давно тебя знаю, и потому сказал лишь то, что ты сам хотел сказать, только стеснялся: ты мечтал напечатать эти стихи в газете.
– Я мечтал напечатать стихи в газете? – возмутился Туманов.
– Мечтал напечатать, – спокойно ответил Миша, – и рассказать всему Советскому Союзу о своей любви к Галине.
– Ну, знаешь что! – задохнулся от гнева Туманов, но фразу не закончил, а, резко повернувшись, пошел вслед за девушкой-курьером в отведенное ему помещение.
В крошечном кабинете-клетушке он сел за стол, вынул из вещмешка тетради, пододвинул к себе стопку чистой бумаги и открыл первую тетрадь.
Тем временем Миша отдавал распоряжения в фотолаборатории:
– Тамара, готовь раствор и добавь в него грамма четыре гидрохинона. Надо контрастность увеличить. И скажи ксилографу[91], чтоб был наготове… работы сегодня будет уйма!
– У нас каждый день работы – больше, чем уйма, товарищ Могилевский, – весело ответила лаборантка.
Сталин принимал доклад Генерального штаба о положении дел на фронтах.
Докладывали в устроенном для Сталина специальном кабинете-бункере, построенном на глубине под ближней дачей.
Докладывал начальник Генерального штаба Шапошников:
– На рубеже Согулякин – Паратово нашему четвертому гвардейскому корпусу противостоит вражеский корпус «эф». Против корпуса «эф» в составе третьей и тринадцатой танковых армий задействованы также пятый гвардейский кавкорпус[92] генерала Лобанова и танковая группа генерала Сальникова… – тут Шапошников осторожно замолчал.
– Почему замолчали, товарищ Шапошников? – недобрым голосом вопросил Сталин.
– Извините, товарищ Сталин. Есть реальная, подтвержденная разведкой опасность, что при контрнаступлении немцев возможно их вклинивание в стык между позициями корпуса генерала Лобанова и группой генерала Сальникова, что может открыть коридор в направлении Москвы.
Шапошников закончил и в ожидании замер с указкой у карты.
Сталин молчал.
– Поэтому, товарищ Сталин, нужна директива Генерального штаба на перемещение второй армии западнее, на рубеж Саперово – Ситники Юго-Западного фронта, – продолжил Шапошников.
– Подготовьте директиву, – произнес наконец Сталин.
– Слушаюсь, товарищ Сталин, – мягко ответил Шапошников, на пухлом лице которого невзгоды и волнения первых дней войны, казалось, не оставили никакого следа.
– А сейчас я хочу спросить начальника Главного политического управления Красной армии товарища Мехлиса о моральном состоянии бойцов и командиров Красной армии, – повернулся Сталин и в первый раз посмотрел на Мехлиса, который сделал несколько шагов по направлению к нему.
– Морально-политический уровень, – бодро доложил Мехлис, – и боевой дух в сражающихся частях очень высок, товарищ Сталин!..
– За счет чего?
– За счет того, что Политупром[93] РККА проводится в этих целях огромная работа. В частях и соединениях постоянно проводятся политинформации, партийные и комсомольские собрания, проходят встречи с тружениками тыла, колхозниками и рабочими. Регулярно на передовую выезжают фронтовые бригады, составленные из лучших артистов…
– Почему же так получается… – прервал Мехлиса Сталин, – мы отступаем, а дух высокий? Непонятно. Дух высокий, когда армия наступает. Это понятно. А у нас армия отступает, а боевой дух, как утверждает товарищ Мехлис, высокий.
– Потому, товарищ Сталин, – отрапортовал Мехлис, – что это советский солдат!
– А что, советский солдат – дурак? – спросил председатель Комитета обороны, – ему все время весело и хорошо? Отступает и веселится при этом? Так ли, товарищ Мехлис?
Мехлису стало душно, и у него запотели очки. Он снял их, достал из кармана френча платок и начал протирать стекла, лихорадочно соображая, что сейчас надо сказать. Но сказать ему не дали.
– Что за артисты на фронт ездят? – вдруг спросил Сталин.
– Огромное количество артистов высказали желание ездить на фронт в составе фронтовых концертных бригад. Вот недавно на фронт ездила народная артистка Коврова, – желая сделать Сталину приятное, добавил Мехлис.
Сталин поднял голову.
– Вы знаете, кто такая артистка Коврова? – спросил он.
– Нет, – испугался Мехлис, – то есть… я ее знаю, конечно…
Мехлис окончательно запутался и замолчал.
