– Я тоже, между прочим, был в окружении, – напомнил всеми забытый Миша. – Можно войти?
Галя мыла Туманова, как ребенка. Терла мочалкой спину, тщательно и долго с дегтярным мылом мыла-перемывала отросшие волосы, пемзой счищала коросту с натруженных ступней, сама сбривала бороду, стригла волосы и ногти.
Мишу мыли тетушки. От горячей воды он окончательно «расклеился» и, прикрываясь ладонями, плакал, рассказывая что-то маловнятное о пережитом и об утерянной аппаратуре. Тетушки охали, пугались, но мыли исхудавшее Мишино тело быстро и ловко, как профессиональные банщицы.
Ужинать они не смогли. Миша заснул прямо за столом и усилиями опять же тетушек был дотащен до маленькой комнаты, где прежде жил Толик.
Туманов наслаждался чистым бельем и кроватью в спальне. Уже в забытьи он услышал Галин вопрос:
– Москву сдадут?
– Да, – ответил Кирилл и заснул.
Галина сидела, поджав под себя ноги по-турецки, и смотрела на мужа.
– Как это может быть?.. Туманов! – позвала она. – Кирилл! Кирилл!..
Кирилл спал беззвучно, только легкие хрипы доносились с дыханием через полуоткрытый рот из простуженных в лесных ночевках бронхов.
– Туманов! – Галина начала трясти мужа. – Проснись, пожалуйста! Проснись!
Туманов на мгновение открыл бессмысленные глаза, повернулся и едва различимо пробормотал:
– Мишка, мне опять Галина приснилась…
Больше он не просыпался. Галина надела халат и вышла из спальни.
В коридоре на полу лежала куча тумановского и Мишиного обмундирования. Рядом стояли их вещмешки. Галина развязала первый. Он был заполнен футлярами с негативами, камерами и объективами. Она развязала второй и вытряхнула его содержимое на пол.
Среди недоеденного хлеба, аккуратно завернутого в тряпицу, бинокля с треснувшим окуляром, офицерского компаса, трубки, ржавой бритвы и прочих «сокровищ Тома Сойера» на пол выпали толстые тетради в клеенчатых переплетах. Галина запихнула «мелочи» обратно в вещмешок, а тетради понесла на кухню.
В детской комнате вдруг страшно закричал Миша. Галя и выбежавшие в коридор тетушки, с накрученными на свернутые из газетных обрывков бигуди, зашли в комнату. Миша метался во сне на постели, устроенной ему на полу.
– Машины! – кричал он. – Машины! Грузовики! Черт, слева машины! Очень много машин! Немецкие!
Галя закрыла дверь в детскую и приказала тетушкам:
– Одежду сожгите. Она вся шевелится от вшей. Сейчас сожгите. Только вещи из карманов вынуть не забудьте.
На кухне она включила маленькую настольную лампочку и открыла первую тетрадь. Мелким и очень убористым почерком, образовавшимся из-за желания экономить бумагу, были исписаны страницы тетради. Это был не то дневник, не то заготовки для будущих газетных статей. Часто мелькали стихотворные столбики…
– Смотри, чего мы нашли в Кирилловом кармане! – шепотом сообщила тетя Наталья, входя в кухню. Шедшая сзади тетя Надя несла в руках изъятые из сожженной одежды документы.
Далеко отставив от себя – как это делают дальнозоркие люди – фотографию Галины, тетка Наташа начала читать строки, написанные на обороте:
– Ты ему писала? – удивилась она.
– Отдай! – вскочила из-за стола Галина. – Вас в детстве не учили, что чужие письма читать нельзя? – спросила она, вырывая из рук тетушки фотографию.
– Так это ж не письмо! – удивилась тетя Наташа.
– Ты очень нервная стала, Галина, – обиженно молвила тетя Надежда, – нельзя так. Себя изводишь и нас с собою.
Галина, не слушая, вернулась за стол и, двумя руками держа перед собою фотографию, стала читать тумановское стихотворение.
– Мы тоже хотим… – попросила тетя Наталья, – прочти вслух.
Галина одарила их взглядом, не обещавшим ничего хорошего, но тут же передумала:
– Ладно. Садитесь. Только молчите!
Тетушки сели за стол.
– «Солдатское письмо», – прочла Галина. –
– Это он думал, что умирает, – уверенно кивнула тетя Наталья. – Это же предсмертная записка!
– Милые… идите спать, – попросила Галина, – мне одной побыть надо.
Туманов проснулся, сел на кровати, соображая, где он находится. Окна были затянуты плотными светомаскировочными шторами, и потому понять, что сейчас, день или ночь, было невозможно.
За окном раздался грохот от грузовика, проехавшего по неплотно прикрытой крышке канализационного люка. И этот неповторимый, мирный городской звук напомнил Туманову все события вчерашнего дня. Потом он увидел едва различимую полоску света под дверьми и вышел в коридор.
