Галина открыла дверь в детскую, где скрывались тетушки, и объявила:
– Собирайтесь! Эвакуация!
– Галина Васильевна! – подбежал к ней председатель. – Насчет родственников распоряжения не было!
Но Галина, даже не взглянув на него, ушла к себе. Тетушки, вышедшие из комнаты, вопросительно смотрели на председателя.
– Собирайтесь, товарищи. Собирайтесь! – криво улыбнулся председатель.
Лейтенанты загружали в гофрированное чрево среднего бомбардировщика «СБ-3» чемоданы тетушек. Тетушки сильно боялись лететь, были бледны и плакали. Председатель деликатно отошел в сторону, чтобы дать возможность Туманову попрощаться с женой.
Туманов ожесточенно жевал черенок потухшей трубки. Галина стояла в нескольких шагах от него и смотрела на выруливавший на взлетную полосу транспортный самолет. В небе над аэродромом кружили лениво два истребителя прикрытия.
– Галина Васильевна… – председатель показал ей свои часы.
Галина повернулась к Туманову, и он первый раз за все это время посмотрел ей в глаза.
– Тебя на сколько отпустили? – спросила она, подойдя к нему.
– На три часа, – ответил Туманов, вынимая трубку изо рта.
– На сколько опаздываешь? – Галина застегнула пуговицу на кармане его гимнастерки.
– На три часа, – Туманов осторожно положил свою руку на ее.
– Берг ругаться будет?
– Наверное, – пожал плечами Туманов, – заставит в наказание десять очерков написать.
Техник запустил пропеллер правого двигателя и, согнувшись, побежал под брюхом самолета к другому. Запустил его, мелом сделал крестообразную метку на закрылках на месте стыка гидравлики[94] и отбежал в сторону, подняв над головой желтый стартовый флажок. Грохот и ветры, издаваемые двигателями, сразу же сделали невозможным любой разговор около самолета.
Галя, придерживая шляпу, попыталась кричать, но Туманов только беспомощно развел руками. Надо было обязательно сейчас сказать все то, что не было сказано сегодня, вчера, год назад. Но всякую возможность к этому отнял готовый к взлету средний бомбардировщик.
Туманов растерянно смотрел на Галину, которая ждала его прощальных слов. На румяных лейтенантов у хиленького, сваренного из арматуры трапа. На техника, замершего с желтым флажком в поднятой руке. На председателя, с брезгливой улыбкой наблюдавшего за «мелодрамой», разворачивающейся на его глазах…
…и отчаянно захлопал по карманам – теперь в поисках блокнота и ручки, с которыми он не расставался никогда.
Блокнота не было. Он оставил его в редакции на своем столе.
Галина коснулась губами его щеки и пошла в самолет. Туманов поискал глазами, у кого могли бы оказаться бумага и карандаш… показал председателю руками, как будто он пишет на ладони. Председатель открыл портфель, выудил из него бумаги, которые тут же мощный поток воздуха от пропеллера вырвал из его рук.
Бумаги понеслись по летному полю, внутрь самолета втянули трап, и гофрированная дверь закрылась. Механик опустил желтый и поднял вверх красный флажок, самолет медленно поехал. Пилот несколько раз поднял и опустил, проверяя, закрылки с крестообразной меткой.
Туманов ринулся к стартеру-механику, вырвал из его рук мел – здоровенный кусок известняка, – и побежал к самолетному крылу. Держась за крыло медленно выруливавшего на старт огромного самолета, Туманов свободной рукой отчаянно выцарапывал на закрылке куском известняка те самые слова, которые он не успел сказать Галине.
Она видела в иллюминатор, как к Туманову подбежал стартер-механик и, ругаясь, попытался оторвать его от движущегося крыла, как Туманов оттолкнул механика и продолжал доцарапывать свое послание, пока стартер и присоединившиеся к нему лейтенанты-грузчики не оттащили его от набиравшего скорость бомбардировщика.
Самолет несся по утрамбованной взлетной полосе, трясясь и подпрыгивая на неровностях. Тетушки отчаянно визжали, а Галина через иллюминатор пыталась прочесть то, что успел написать на закрылке Туманов.
Наконец средний бомбардировщик оторвался от земли и стал сразу же набирать высоту. В салоне стало темно. Самолет вошел в облака.
На крыльях сначала появились капельки влаги, а скоро потоки дождя смыли крошащийся известковый мел с авиационного алюминия. Галина откинулась на жесткую спинку самолетного кресла и закрыла глаза.
– Можете не говорить ничего, я по вашему лицу вижу, что личные проблемы вы не решили. Даже несмотря на опоздание на пять часов, – сухо сказал Берг.
– Виноват. Готов понести любое наказание, – так же сухо ответил Туманов.
– Да, да… – невнимательно ответил Берг, – вы сколько успели наработать?
– Немного. Пятнадцать очерков и три статьи, – ответил Туманов.
– Мне не нравится ваше лицо, – вдруг сообщил Берг, – нехорошее лицо. Вам надо отвлечься, развеяться. Поезжайте-ка вы на фронт.
– Когда? – единственное, что спросил Туманов.
– Через… – Берг посмотрел на свои часы, – через четыре часа вы должны быть в Тушино. Полетите в Мурманск, на Северный флот, вместо Марычева.
– С фотографом? – уточнил Туманов.
– Разумеется, – ответил Берг, – а допишете по возвращении… Идите. – И он снова занялся вычитыванием гранок[95].
Туманов подождал.
