– Дура она, – налил себе Костецкий. – Будешь? – он протянул термос Галине.
– Нет, – отказалась Галина, – хватит. А почему она дура?
– А потому что она сразу захотела как у вас с Толиком. Чтоб сразу все! И чтоб так же красиво, и чтоб машина непременно красного цвета была… Как у Гальки, – печально рассказывал Костецкий, – ну, я подумал… да и предложил ей машину красного цвета, чтобы в обмен она меня в покое оставила.
– А она? – спросила Галина.
– Отказалась.
– От машины? – удивилась Галина.
– От того, чтоб меня в покое оставить, – мрачно уточнил Костецкий, – спасибо, война началась, я теперь все время в воздухе, на землю почти не опускаюсь… а до войны от нее проходу не было… уж как я замучился.
– Садимся, товарищ генерал-лейтенант? – высунул голову из пилотской кабины Козик. – Полчаса прошло.
– Садись! – махнул на него рукой командующий третьей воздушной армией транспортной авиации. – Пиявка она… Таська твоя! Хищница!
– Не печалься… – Галина погладила летчика по обритой голове, – я тебе другую найду.
– Только не актрису, – сердечно попросил Костецкий.
– Дрессировщицу, – предложила Галина, – я недавно познакомилась с дрессировщицей.
– Во! – обрадовался Костецкий. – Годится! Мужественная наверняка девушка. А кого дрессирует?
– Обезьян, – мило улыбнулась Галина.
– Не изменилась! – заорал счастливый Костецкий. – Ну ни чуточки не изменилась! – и полез через стол целоваться.
Самолет лихо подкатил к мокрым генералам.
Первым по трапу спустился Костецкий. Каждому отдал честь, с каждым поздоровался за руку. Был очень серьезен. От него пахло мускатным орехом и неприятностями.
Стрелки под ручки сгружали растрепанных тетушек.
– Останетесь здесь. С Клавдией, – втолковывала им Галина. – Я как устроюсь, напишу.
Измотанные перелетом тетушки не возражали. Генералы заторопились по своим автомобилям.
– Экипаж! – гаркнул Костецкий.
Экипаж мгновенно выстроился перед ним.
– Хранить товарища Коврову как зеницу ока! – приказал он. – По прибытии немедленно сообщить мне!
– Есть! – радостным хором ответили пилоты.
Галине стало хорошо от той любви к своему командующему, которую просто излучал экипаж «среднего бомбардировщика».
К самолету подкатил бензозаправщик. Аэродромные солдаты потянули под крылья шланги.
– Тетушек ко мне в машину, – распорядился Костецкий. – Не бойся, доставлю в чистом виде, – пообещал он, подходя к Галине. – Ну, давай, что ли, прощаться? – предложил он.
И, раскрыв свои огромные, длинные руки, обнял Галину.
– Если что… найди меня, – попросил он, – я мозги любому вправлю!
Он поцеловал ее и пошел к машине, не оборачиваясь. Широким, беспощадным шагом сильного, уверенного в себе и в тысячах зависящих от него людей человека.
Галина мгновенно вспомнила эту походку. Точно так же шел от ее машины под немецким артобстрелом генерал Павловский.
– Двадцать минут, товарищ Коврова! И будем взлетать! – сообщил ей пробегавший мимо маленький пилот с обезьяньим лицом.
Галина подошла к крылу, заметила на нем поблескивающие царапины, наклонилась к закрылку и, шевеля губами, стала читать едва различимые буквы.
…закрылки поднялись, да так и остались в таком положении, лишив Галину возможности читать дальше.
– Товарищ Коврова! Готово! Заходите, пожалуйста! – позвал ее из самолета маленький пилот.
Галина, пятясь, не отрывая взгляда от закрылка, пошла к самолетному трапу. Загрохотали все четыре мотора бомбардировщика, закрутились пропеллеры, рассекая дождевые струи… поток воздуха и воды обрушился на Галину. Маленький летчик спрыгнул на землю и почти силой увел ее в самолет.
Сталин смотрел трофейную хронику, немецкий киножурнал «Ди Дойче Вохэншау»[97]. Огромные, уходящие за горизонт толпы советских военнопленных. Идущие по ржаному полю с поднятыми руками солдаты и командиры Красной армии. Оборванные, небритые, доведенные до скотского состояния военнопленные дерутся за куски хлеба, которые через колючую проволоку бросают им немцы…
С неожиданной прытью Сталин вскочил с кресла и, обернувшись к окошкам кинобудки, закричал сиплым тонким голосом:
– Кмара! Кмара! Вирис швилебо! Ра гиндат ром гами сакхмэ![98]
Присутствующие на просмотре вжались от ужаса в свои кресла. Никто и никогда доселе не видел Сталина орущим. Никто не мог предположить, что это старческое подагрическое тело способно на столь резкие движения.
Первым опомнился Берия – единственный, кто понял, что проорал вождь. Он вскочил и замахал в луче кинопроектора руками:
– Хватыт! Хватыт! Твою мат! Перекратыт! Перекратыт!
