– Поют, танцуют… шутят, – пожал плечами капитан, – развлекают солдат. Месяц назад приезжала венгерская оперетта, французские певицы из Парижа… недавно был украинский хор. Мне очень понравились украинские песни. Красиво.
Переводчица закончила говорить, и в блиндаже воцарилось молчание.
– Гнида! – Сержант-конвоир размахнулся и врезал немцу оплеуху, от которой тот рухнул на пол.
– Сержант, – крикнул штабист, – приберите руки!
Никто не помог немцу встать. Когда он, с трудом поднявшись, сел на табурет, никаких следов воспитанности и покоя на его лице не было и в помине. Перед Тумановым сидел испуганный, жалкий человек.
Немец поднял вверх указательный палец – таким жестом он просил в гимназии у учителя разрешения задать вопрос. Туманов кивнул.
– Господин… – немец беспомощно посмотрел на погоны Туманова.
– Полковник, – подсказала переводчица.
– Господин полковник, вы военный? – сжавшись, спросил немец.
– В каком смысле? – не понял Туманов.
– Вы кадровый военный? – пояснил немец, все так же сжимаясь в ожидании удара.
– Нет, – недовольно ответил Туманов. – Что вы хотите узнать?
– Вы не можете сказать мне… меня расстреляют? – тихо спросил он.
– Надеюсь, что да. – Туманов встал и вышел из блиндажа.
Миша последний раз щелкнул затвором фотоаппарата и последовал за своим другом, предварительно пояснив немцу:
– На память.
Переводчица перевела.
– Так что насчет обеда? Надумали? – встретил их у входа в блиндаж все тот же полковник.
– Давайте обедать, – согласился Туманов.
Полковник обрадовался так, как будто ему присвоили внеочередное звание.
Мимо них прошел пленный немец в сопровождении своего конвоира. Немец умоляюще смотрел на Туманова.
– Моя фамилия Донченко! – весело крикнул сержант. – Я с Белой Церкви. Жалко, его в штаб дивизии отправляют… – он ткнул немца стволом автомата в спину, – а то бы я его… от живота веером! – мечтательно закончил конвоир.
Обедали в землянке у полковника. Обед состоял из борща, сваренного из консервированной тушенки; сала, хлеба, жареной картошки все с той же тушенкой и разбавленного спирта.
За столом, кроме Туманова и Миши, сидели полковник и его заместитель-капитан.
– Товарищ Туманов… – встал с кружкой в руке полковник, – очень мне ваше стихотворение понравилось! Очень жизненное стихотворение… чувствительное и нужное нам. Разрешите выпить за вас и за вашу супругу, которой при случае прошу передать привет от всей нашей дивизии! Передадите? – спросил он Туманова.
– Передам, – пообещал Туманов.
Удовлетворенный полковник мелкими глотками, не торопясь, выпил спирт и сел.
Галина уже выходила в больничный коридор гулять. Ходила она медленно, по стеночке, из конца в конец длинного коридора инфекционного отделения Центрального клинического госпиталя РККА. Гулять она могла только по этому коридору. Из инфекционного отделения не выпускали. Нянечка, сидевшая у входа в отделение, так однажды и сказала Галине: «Ты заразная. Гуляй здесь».
Из инфекционного отделения не только не выпускали, но и не впускали. Потому к Галине никто не приходил, да она и сама никого не хотела видеть.
Волосы отрастали медленно, и Галина носила на голове марлевую косынку, которая очень старила ее.
За застекленной, во всю ширину коридора дверью было хирургическое отделение. Там раненые офицеры лежали прямо на коридорном полу. Госпиталь был переполнен. Многие кричали от непереносимой боли. По несколько человек в день уставшие санитары накрывали простыней и уносили. На место умерших сразу же приносили других. Выздоравливающие таскали на руках в курилку своих товарищей с ампутированными ногами. Люди, во всяком случае внешне, быстро привыкали к своим несчастьям… шутили, смеялись, беспрерывно резались в карты.
Однажды Галина услышала музыку в хирургическом отделении. Пели цыганские песни. Она подошла к стеклянной двери. Из палаты вышла Тася Аграновская в цыганском платье с бубном в руке, за нею два гитариста в шелковых косоворотках и шароварах, заправленных в сапоги «бутылками». Трио, распевая «Ручеек», прошло между лежавших на полу раненых в другую палату, и так, не задерживаясь нигде надолго, они обошли все палаты хирургического отделения. За ними из палаты в палату ковыляла на костылях небольшая группа выздоравливающих, неистово хлопавших по окончании каждой песни.
– Пустите меня, – попросила Галина суровую нянечку.
– Нельзя, – непреклонно ответила хранительница дверей, – из инфекционного никого выпускать нельзя. Вы мне весь госпиталь перезаражаете.
– Я же выздоравливаю! Пустите, пожалуйста! Там моя подруга! – взмолилась Галина.
– Врач разрешит – выпущу, а так нет. Даже не проси, – ответила нянечка и демонстративно отвернулась от Галины.
Галина застучала кулачком по стеклу. С той стороны, на стук, к дверям подъехал на самодельной низенькой тележке «самоход» – так называли во время войны раненых с ампутированными ногами. «Самоход» был одет в гимнастерку с капитанскими погонами и в кожаные рукавицы, чтобы отталкиваться от пола.
– Позовите цыганку, пожалуйста! – закричала Галина. – Скажите, ее зовет Галина Коврова!
