Была ночь. Госпиталь спал тяжелым, лихорадочным сном. В отличие от остальных отделений госпиталя, переполненных до такой степени, что раненые и обожженные офицеры неделями лежали на полу в коридорах, инфекционное отделение было заполнено наполовину.
Старшие офицеры все-таки могли соблюдать на фронте элементарные гигиенические правила. Солдаты и младшие офицеры зачастую не имели месяцами возможности помыться, потому тиф и дизентерия наносили действующей армии потери, сопоставимые с боевыми. Но солдаты в Центральном клиническом госпитале РККА не лечились, для них существовали другие лечебные учреждения…
Никогда прежде у Галины не было столько времени для размышлений, для томительного наслаждения одиночеством и тоской. Вся жизнь ее до этого несчастья напоминала сошедший с ума курьерский поезд, несущийся без остановок и пункта назначения с такой огромной скоростью, что от завихрений, образуемых его движением, сносятся жалкие домишки полустанков, разносятся в клочья заботливо собранные скирды[126] и стога на полях, через которые пролег стальной путь…
Но дорога не бывает бесконечной – рано или поздно впереди будет развилка, конечная станция или тупик.
Гитара была старая, потертая, с лохматыми струнами, и Галине пришлось помучиться, настраивая ее.
– Что же мы будем петь? – спросила она сама себя. – Что вы хотите услышать, свет мой, Кирилл Сергеевич? А вот что…
И Галина запела:
Галина закончила петь и прислушалась. Странная, непривычная тишина установилась в госпитале. Галина поняла, что именно показалось ей необычным – перестали кричать раненые в хирургическом отделении.
Она вышла в коридор. За стеклянными дверьми стояли раненые. Кто-то поднял на плечи капитана-инвалида. Он первым начал аплодировать. Вслед за ним захлопали все остальные.
– Еще! – крикнул капитан.
Галина поклонилась.
– Завтра, – пообещала она.
Теперь у дверей дежурила новая нянечка – болезненная женщина с огромными распухшими ногами и маленькой головой на длинной шее. Она была похожа на доисторического ящера.
– Мне нужно позвонить, – потребовала, подойдя к ней, Галина.
Предупрежденная о печальной судьбе своей предшественницы, нянечка, тяжело ступая, поспешила открыть дверь в ординаторскую[128] – там был единственный телефонный аппарат на отделении.
– Я ключ в дверях оставлю… закроете потом? – попросила она Галину.
– Тася, это я, – сообщила Галина подруге, – нет, ничего не случилось… Таська, мне нужен парикмахер и какое-нибудь платье, а лучше два… и туфли, и пудра, и тени обязательно. Нет, пока не выписывают… принесешь? Клавдии говорить не надо… нет, не надо. И знаешь что… принеси, если сможешь, вина…
Она закрыла дверь ординаторской, подошла к дверям, разделяющим два отделения. В соседнем коридоре метались на полу страдающие от боли раненые, за письменным столом, под накрытой вафельным полотенцем настольной лампой, спала вымотавшаяся за дежурство постовая медсестра. Галина смотрела сквозь двойное стекло, как полководец осматривает поле завтрашней битвы.
– Покойной всем ночи, – прошептала она и пошла в свою палату.
Обед подходил к концу…
– К артиллеристам пойдем? – тоскливо спросил полковник.
– Да ну их… – махнул рукой разомлевший Михаил, – артиллеристов этих! Пускай пушки чистят! А то ты ради нас заставишь их показательные стрельбы учинить… снарядов впустую потратите…
