– Так это вы это… стихотворение написали? – наконец спросил он, почему-то кивнув в сторону капитана, обнаружившего конверт с распоряжением.
– Он, – ответил за помрачневшего Туманова Миша.
За полгода, прошедшие с начала войны, в дивизии перебывало множество артистов, писателей, музыкантов, корреспондентов и других суетливых, по большому счету никому не нужных людей. Был даже иллюзионист, глотавший горящее танковое топливо (он почему-то особенно запомнился полковнику). Артисты выступали перед бойцами, потом их кормили, наливали разбавленный пополам спирт… артисты хмелели и уезжали.
Но как вести себя с поэтом в звании полковника, который прибыл в сопровождении распоряжения, подписанного самим первым заместителем грозного Мехлиса, и для которого специально была организована атака, полковник положительно не знал и потому повторил:
– Отобедать не хотите?
– Нет, – отказался Туманов.
– Попозже, – уточнил Миша, – пока на обед не наработали.
– Что же прикажете делать? – не обращаясь ни к кому, спросил полковник. – В распоряжении сказано: распространить открытки не менее чем за два дня… – с надеждой посмотрел на Туманова, сосредоточенно курившего трубку.
– Товарищ полковник, вы останетесь… пока распространять будем?.. Или обратно поедете, а потом вернетесь?
Туманов молчал.
– В батальоне мы можем сегодня распространить… – полковник посмотрел на капитана, который с готовностью кивнул. – К вечеру все прочтут… изучат… и можно будет встречаться. – Полковник замолчал, ожидая, что решит Туманов.
– Останемся, – успокоил полковника Миша, – а пока нам бы еще чего-нибудь посмотреть… с бойцами поговорить, с артиллеристами… что вы можете рекомендовать? Только в атаку людей не посылайте.
Полковник покраснел:
– Да встречайтесь с кем хотите! Хоть с немцами! У нас секретов нет! Мы честно воюем! А атака была запланирована! – Он с вызовом посмотрел на Мишу. – Из-за вас перенесена на четыре часа! Да! Так что с того?
– Не сердитесь, – попросил его Туманов, – конечно, в этом вашей вины нет. Мы это понимаем. И с фотографиями… – Туманов замолчал. – Для нас это так же неожиданно, как и для вас. Перед бойцами я, конечно же, выступлю, – закончил Туманов.
– Товарищ полковник! – обратился к Туманову капитан. – У нас разведчики вчера немца взяли… капитана. Хотите посмотреть? Пока его в штаб дивизии не отправили… хороший немец! Капитан! – гордясь, повторил он.
– Хотим! – выбирая фотоаппарат, решительно сказал Миша.
Немец был спокойный и воспитанный. Он внимательно выслушивал задаваемые вопросы, думал, прежде чем ответить, а слушая, любезно улыбался, покачивая слегка головой и тем самым как бы подтверждая – что смысл задаваемого вопроса ему понятен.
Напрягался он только тогда, когда встречался со взглядом плечистого сержанта с автоматом – его конвоира. Сержант не сводил ненавидящего взгляда с пленного капитана и, казалось, в любое мгновение был готов голыми руками задушить немца.
Вопросы Туманова переводила пожилая женщина-лейтенант, в довоенном прошлом доцент кафедры иностранных языков Смоленского педагогического института.
Допрос проходил в блиндаже штаба батальона. Штабные офицеры курили у входа в блиндаж, выдыхая папиросный дым в приоткрытую дверь, не чувствуя, что своим присутствием они страшно смущают Туманова, который, во-первых, никого и никогда в своей жизни не допрашивал и не знал, как это делается, а во-вторых, не понимал, что он хочет услышать от этого на самом деле неинтересного и ненужного ему немца. Но немцы, тем более офицеры, в начальный период войны в плен попадали крайне редко, и потому этот капитан был гордостью всей дивизии.
– Кем вы были до войны? – спросил Туманов.
– Военным, – коротко ответил немец.
– Вы окончили военное училище?
– Да.
– Где?
– Товарищ полковник! – обратился к Туманову один из штабистов. – Мы об этом уже допросили. Протокол есть.
– Извините, – смутился Туманов, – о чем же мне тогда его спрашивать?
– О чем хотите, – равнодушно предложил штабист, – спросите его, почему немцы сволочами стали или, может быть, все время были, а мы не знали. А где учился, с кем женился и где какие их части стоят – это он нам все рассказал.
– Какие немецкие актрисы популярны в вашей армии? – спросил Туманов.
Немец переспросил, и переводчица еще раз повторила ему вопрос.
– Марика Рекк, Элеонора Шрайбер, Эльза Кангизер… – начал вспоминать пленный, – до войны была очень популярна Марлен Дитрих.
– Они приезжают на фронт?
– В нашей армии они не были, но я знаю, что на фронт они приезжали.
– В Россию? – уточнил Туманов.
– Да, – кивнул капитан, – и в Россию.
– Солдаты носят с собой их фотографии?
– Да! Конечно! – оживился немец. – В каждом блиндаже они висят на стенах рядом с фотографиями родных. Можно узнать, почему вы об этом спрашиваете? – не утерпел пленный.
– Не наглей! – посоветовал ему сержант-конвоир, после того как переводчица перевела вопрос пленного.
– Вообще артисты, писатели, деятели искусства приезжают к вам, в действующую армию? – продолжал допрос Туманов.
– Писателей я никогда на фронте не видел, а артисты приезжают постоянно.
– Что они делают?
