– Нету… – ответил женский голос, – и папаверин[122] закончился…
– Впрысните хотя бы камфоры…[123] что-нибудь впрысните… так она не долетит… – раздраженно приказал простуженный.
– Кто это? – повторила Галина.
– Ты спи, – попросил ее Ковров, укутывая в свалявшийся солдатский тулуп, крепко пахнувший сыростью и псиной, – спи!
– Ты поведешь самолет? – обрадовалась Галина.
– Ну а кто же еще? – удивился Ковров и надвинул ей на лицо воротник тулупа…
… и опять наступила темнота.
Потом Галина увидела маму… Клавдия смотрела в сторону.
– Мама… – позвала ее Галина.
– Да… – мать спокойно повернулась к ней.
– Откуда ты приехала? – спросила Галина.
– Из Свердловска, – почему-то раздраженно ответила мать. – Скажи на милость: откуда я еще могла приехать?
– А Толик? – испугалась Галина.
– Ну и Толик, конечно, приехал… и тетушки. Все приехали. Как только Берг вызвал – сразу же и приехали, – на этот раз терпеливо разъясняла мать.
– А Кирилл? – спросила Галина.
– Про Кирилла я ничего не знаю. Пришли люди от Берга и отвезли на вокзал. Мы приехали, и я сразу же к тебе, – опять стала злиться мать.
– А куда приехали? Я где? – попыталась приподняться Галина.
– В Москве. В госпитале. – Мать помогла ей сесть на кровати.
– Что со мной было? – начала вспоминать Галина.
– Тиф, – коротко ответила мать.
– Дай мне зеркало! – после долгого молчания потребовала Галина.
Клавдия не шевельнулась.
– Дай же мне зеркало! – срывающимся голосом закричала Галина.
Клавдия достала из сумочки зеркальце в черепаховой оправе. Галина схватила зеркальце, слабыми трясущимися руками открыла его.
Она увидела свою обритую голову, на которой начали отрастать бесцветные волосы, запавшие глаза и невероятно худую шею, которая, казалось, состояла только из жил; охнула, упала на подушку и заплакала, закрыв лицо руками, чтобы мать не видела.
Клавдия вынула из ее рук зеркальце, бросила его в сумочку, защелкнула замок и подошла к окну, пережидая, когда дочь наплачется.
– Ну… я пойду, – вдруг сказала она, – я тебе ничего не принесла, потому что тебе ничего нельзя. Врачи говорят, что тебе сейчас хватает больничного питания. Ты, кстати, в генеральском госпитале лежишь… так что с питанием здесь вполне прилично.
– Где Кирилл? – спросила Галина, вытирая глаза уголком пододеяльника.
Клавдия ответила не сразу… Приехав в Москву, она первым делом попыталась найти Кирилла. И поскольку ни по домашнему, ни по служебному телефонам его найти не удалось, она пошла в редакцию «Красной звезды» – к Бергу. Из разговора с ним она выяснила, что Кирилл в длительной командировке и что о болезни Галины он знает. По тому, как Берг ни разу не посмотрел ей в глаза, по его торопливости, да и по всему разговору она поняла, что в отношении Кирилла к ее дочери что-то произошло. Потому она решила сказать то, что есть…
– На фронте, в командировке.
– Кто меня привез сюда… он? – настаивала Галина.
– Может быть, и он. Я не знаю. Я еще ни с кем не говорила, – ответила мать.
– Откуда же тогда ты знаешь, что он на фронте? – засомневалась Галина.
– Я буду приходить. Выздоравливай, – попрощалась Клавдия и, придерживая накинутый на плечи белый медицинский халат, ушла.
– Зеркало! – закричала Галина. – Оставь мне зеркало!
Но Клавдия не вернулась. Голос у Галины по болезни был еще очень слабым, и, наверное, мать не услышала ее.
– Здравия желаю, товарищ Туманов! – приветствовал Кирилла напряженный от ответственности полковник. – Начальник политотдела армии полковник Плотников.
Начальник политотдела встречал специального корреспондента «Красной звезды» и «Известий» в сопровождении небольшой свиты из двух полковников и трех замученных многочасовым ожиданием старших офицеров.
– Здравствуйте, – поздоровался со встречавшими Туманов. Был он в новом полушубке с новенькими полковничьими погонами и светло-серой каракулевой ушанке.
У встречавших его офицеров знаки различия были старого образца – шпалы и кубари[124], и одеты они были в грязные вытертые полушубки.
– Мы вас к шести утра ждали, – досадуя, сообщил полковник.
– Так дорогу замело! – сообщил Миша, который к этому времени наконец выгрузился из машины со всеми своими чемоданами и сумками. – У Канавина застряли и часа четыре ждали, пока тягач не вытащил.
Туманов, удивленный тишиной, посмотрел в сторону, где должна была быть передовая, и спросил:
– Наступление уже началось?
– Нет, – напрягся еще больше полковник, – вас ждали.
– В каком смысле… ждали? – не понял Туманов.
– Приказ был без спецкорреспондента наступление не начинать, – пояснил полковник.
– Вот как… – изумился Туманов. – Кто же такое приказал?
– Член военного совета фронта генерал-лейтенант товарищ Самошин, – отрапортовал полковник.
– Получается, что наступление для меня устраивали? – догадался Туманов.
– Ну… не то чтобы для вас, но товарищ член военного совета фронта приказал без вас не начинать, – путаясь и еще больше досадуя на себя и высокое начальство, которое, как всегда, давало путаные, противоречивые приказы, стал объяснять полковник.
– Отобедать не желаете? – с надеждой спросил он.
– Нет. Спасибо, – сухо отказался Туманов.
