– Я звонила в дверь, а потом открыла своим ключом, – пояснила мать. – Господи! Я подумала… – указывая на воду, сказала Клавдия. – А у нас вообще воды нет. Нам ее дворники приносят по пятнадцать копеек за ведро. Дай мне, – потребовала она и стала вытирать полотенцем дочь.
– Ты просто так пришла? – осторожно спросила Галина.
– А я должна приходить только когда что-нибудь случается из ряда вон выходящее? – спросила мать. – Хотя вся твоя жизнь… из ряда вон!
– Понятно, – подытожила Галина.
– Что тебе понятно? – перешла в наступление мать.
– Учить будешь? – равнодушно спросила Галина.
– Нет! – пообещала Клавдия. – Бесполезно! – и тут же сказала: – Ты, надеюсь, помнишь, что у тебя есть сын?
– У меня теперь кожа с красноватым оттенком, – Галина рассматривала свою руку, – тебе не кажется?
– Я задала тебе вопрос! – настаивала Клавдия.
– Помню, мама! – со вздохом ответила Галина.
– Да? – удивилась мать. – Почему же ты не приехала после госпиталя к нему? Он ведь ждет тебя! Плачет! Спрашивает, где его мать!
– Что с того, что я помню! Знаю, что я плохая мать! – Галина вышла из ванной.
На кухне она стала выдвигать ящики, открывать навесные шкафы, жестяные банки из-под чая.
– Что ты ищешь? – спросила, входя на кухню, Клавдия.
– Папиросы, – коротко ответила Галина.
– На, – Клавдия достала пачку папирос «Пушка» из своей сумочки.
– Что я могу ему дать, – неумело закуривая, продолжила Галина, – если во мне нет ни капли материнского чувства? Я боюсь в глаза ему взглянуть! Боюсь, что он почувствует, что я равнодушна к нему! Что единственное чувство, которое живет во мне, – это чувство вины! Потому что я не думаю о нем, потому что он не снится мне, потому что я дала ему жизнь, и это все! Больше ничего дать не могу! Потому что здесь для него ничего нет! – и Галина постучала себя по груди.
Галина замолчала.
– Может быть, потом что-то во мне изменится, я стану другой и сумею полюбить его, стать ему настоящей матерью…
– Потом будет поздно, – мрачно предупредила мать.
– Может быть… – согласилась Галина, – наверняка. Но такая я есть! Такой вот урод…
– А с Кириллом что? – после долгого молчания спросила мать.
– Он на фронте, – равнодушно ответила Галина.
– Знаю. Но он скоро вернется. – Клавдия с тревогой посмотрела на дочь.
– Дай Бог, – так же равнодушно ответила Галина.
Она вышла из кухни.
В спальне Галина открыла платяной шкаф, вытащила ворох платьев и бросила его на кровать.
– Так нельзя жить, – тихо сказала Клавдия, – ты сгоришь, останешься ни с чем… одна останешься!
– Может быть, – разбирая платья, ответила Галина, – но по-другому я жить не могу и не хочу.
Хлопнула дверь, и на лестничную площадку вышла женщина, перепоясанная противогазной сумкой. Женщина прижимала к груди помятый алюминиевый термос. В таких термосах шахтеры-метростроевцы носили в забой сваренный дома борщ. Увидев незнакомого военного на подоконнике, она остановилась. Туманов встал и поздоровался, стараясь не смотреть на женщину.
– Вы к Панкратовым? – спросила женщина. – Так они только вечером, поздно будут.
– Нет, – пробормотал Туманов.
– А к кому же тогда? – недоумевала женщина.
– Ни к кому. Я просто погреться, – соврал Туманов.
– А-а! – поняла женщина. – С фронта?
– С фронта, – ответил Туманов.
– Папироски не найдется, товарищ полковник? – попросила она.
– Нет, к сожалению, – Туманов показал трубку.
– Жалко, – расстроилась женщина, – ну ладно… пойду. Счастливо вам! Бейтесь там… на фронте. Защищайте нас, – и она, не торопясь, затопала по лестнице.
Туманов вернулся на свой «наблюдательный пункт». К Галиному подъезду подъехали две автомашины. Из первой выскочил офицер, открыл заднюю дверь и из машины, как-то боком, трудно, вышел генерал-полковник…
– …Павловский! – прошептал Туманов.
Из сопровождающей машины вышли трое старшин с автоматами – личная охрана командующего. Адъютант вынул из багажника два тяжелых солдатских вещмешка.
Павловский, казалось, в нерешительности, остановился у подъезда, оглянулся и все-таки вошел внутрь. Вслед за ним пошел адъютант с мешками.
Туманов соскочил с подоконника, схватил свой мешок, сухой букет и бросился бежать вниз по лестнице.
– Какое? – спросила Галина, показывая Клавдии два платья: темно-синее и красное.
– Ты уходишь? – насторожилась Клавдия.
– Может быть. Так какое? – раздраженно спросила Галина.
– Все зависит от того, куда ты идешь и с кем, – уклончиво ответила мать.
– Значит, красное, – решила Галина.
– Это платье хорошо для первомайской демонстрации, – мстительно сказала Клавдия.
Галина посмотрела на мать и стала через голову натягивать синее платье.
– Так ты уходишь? – настаивала Клавдия.
Галина не успела ответить… в дверь позвонили. Клавдия оказалась у дверей первой.
В темном проеме лестничной площадки, как парадный портрет в золоченом багете, стоял генерал-полковник Павловский.
– Здравствуйте, – поздоровался он.
Клавдия отступила на несколько шагов, обернулась к вышедшей из спальни Галине и, сказав:
– Ты с ума сошла, – прошла мимо Павловского.
– Здравствуйте, – разведя руками, поздоровалась Галина.
– Я не вовремя? – кивнув в сторону ушедшей Клавдии, спросил Павловский.
