Народный комиссариат пропаганды и агитации помещался в здании бывшего Комитета по делам искусств. Сопровождаемая адъютантом Павловского Галина вошла в вестибюль наркомата. Лейтенант-дежурный в фуражке с темно-синим околышем[131] войск НКВД поднял глаза на вошедшую… замер… перевел взор на открытку с фотографией Галины, покоившуюся вместе со списком внутренних телефонов под массивным стеклом, покрывавшим столешницу стола.
– Старший лейтенант Куприянов, дежурный по наркомату! – вскочил он, отдавая честь. – Могу я спросить вас о цели вашего прихода?
– Мне нужно увидеться с народным комиссаром, – пояснила Галина. – Передайте, пожалуйста, что народная артистка Коврова просит принять ее.
– Подождите минутку, – попросил дежурный, – сейчас спрошу, – и схватил телефонную трубку.
– Галина Васильевна? – удивился спускавшийся по лестнице Кононыхин. – Вас выпустили?
Был он в шинели с каракулевым воротником с погонами генерал-майора. Наверное, в наркомате дел было невпроворот, потому что народный комиссар выглядел уставшим и невыспавшимся.
– Здравствуйте, Галина Васильевна, – спохватился он.
– Меня не выпустили, меня выписали, товарищ народный комиссар, – уточнила Галина.
– Оговорился! – улыбнулся, грозя пальцем Галине Кононыхин. – Оговорился! Экая вы злюка!
От этой улыбки он сразу же стал прежним Кононыхиным – сладким и хитроватым.
– Идите, – отпустил он своих помощников, ожидавших в отдалении, – подождите меня у машины. – Что привело вас ко мне? – милостиво спросил народный комиссар. – Вы ведь ко мне пришли? Правильно я понимаю?
– Арсеньев сказал, что вы запретили пускать меня на фронт, – ринулась в атаку Галина.
– Арсеньев? – изумился народный комиссар. Он тоскливо посмотрел на стоявшего по стойке «смирно» лейтенанта-дежурного, на замерзшего адъютанта, вздохнул и предложил: – Пройдемте… сюда, – он указал на дверь каптерки – комнаты, где отдыхала дежурная смена. – Открой! – приказал он лейтенанту-дежурному.
Галина прошла в открытую дежурным дверь. Кононыхин проследовал за нею, но тут же вернулся и, подозрительно глядя на адъютанта, спросил:
– А вы кто?
– Старший лейтенант Мурзин! Адъютант командующего Западным фронтом генерал-полковника Павловского! – доложил адъютант.
– Кого? – испугался Кононыхин.
– Генерала-полковника Павловского! – повторил адъютант.
– А здесь что вы делаете? – изумился нарком.
– Сопровождаю товарища Коврову! – доложил адъютант.
Лицо народного комиссара исказила гримаса, как будто он съел что-то невероятно кислое. Он молча кивнул и пошел в каптерку.
– Не запретил! – запротестовал Кононыхин, закрывая за собой дверь. – Не рекомендовал! Как же вас на фронт? Опасно!
– А другим не опасно? – с трудом сдерживая гнев, спросила Галина.
– Другие – это другие. А вы народное достояние. Стихотворение вашего мужа, посвященное вам, с вашей фотографией, каждый боец носит у сердца вместе с письмами от родных, – назидательно произнес народный комиссар. – Рядом с партийным или комсомольским билетом, – добавил он.
– Получается, что мой муж тоже народное достояние, однако он на фронте, – упорствовала Галина.
– Галина Васильевна, – сделался очень серьезным народный комиссар, – об этом просил ваш муж.
– О чем? – не поняла Галина. – О чем просил мой муж?
– Поберечь вас, – сочувственно ответил Кононыхин.
– Кирилл?
– Товарищ Туманов, – подтвердил Кононыхин.
– Он вас просил? – с ударением на слово «вас» спросила Галина.
– Мне сообщили что он просил, – уклончиво ответил Кононыхин, в свою очередь выделяя слово «просил».
– Я вам не верю!
– Печально, – Кононыхин снял каракулевую генеральскую папаху[132], промокнул платком вспотевшую лысину и повторил: – Печально! Я добра вам желаю, Галина Васильевна… вам и вашему мужу. Вот я вам сейчас совет дам, а вы наверняка поступите по-своему… да я все-таки посоветую! – улыбнулся народный комиссар. – Возвращайтесь-ка вы в театр, замечательная Галина Васильевна! Зритель по вам соскучился, Арсеньев любую роль даст. С ташкентской киностудией я как-нибудь улажу… возвращайтесь! Поверьте мне, так будет лучше для вас и для всех!
Кононыхин сел на шаткий, истертый венский стул; жестом, характерным для всех советских руководителей, замученных непосильной работой и бессонными ночами, потер лоб, встал и уже у двери сказал последнее:
– Вот вы думаете, я вас не люблю! Это глубоко не так! Я вас очень уважаю, восхищаюсь вами как великолепной актрисой и прекрасной женщиной! Но время сейчас таково, что мы все не принадлежим сами себе… а вы и ваш супруг, после «Жди меня», в первую очередь! До свидания! – и народный комиссар оставил Галину.
Проходя мимо застывшего по стойке «смирно» адъютанта, нарком остановился, наморщил лоб, будто вспоминая, о чем он хотел спросить… спросил:
– Как здоровье товарища Павловского?
– Поправляется, товарищ генерал-майор, – отчеканил адъютант.
– Поклон ему передавайте, – попросил Кононыхин.
– Слушаюсь, товарищ генерал-майор!
– От кого, знаете? – вежливо поинтересовался нарком.
– Никак нет! – признался адъютант.
