– Галина Васильевна! – вскочил начальник главного управления, – нельзя же так… в приказном порядке! Надо обсудить… Галина Васильевна, постойте, куда вы…
– Рожать! – коротко ответила Галина.
Уже в коридоре Тася догнала Галину и набросилась на нее:
– Ты зачем пришла?
– А ты зачем позвонила? – в свою очередь окрысилась Галя.
– Чтобы проинформировать! Галька, тебе не о Роксане сейчас надо думать, а о ребенке! – перешла на громкий шепот Таисия. – Тебе волноваться нельзя ни в коем случае! Сначала роди, а потом уже разбирайся с Бержераком!
– Таська! – вдруг удивилась сама себе Галина. – А ты знаешь, я после смерти Толи перестала волноваться по таким пустякам.
– Разве это пустяк? – сочувственно спросила Таисия. – Знаешь, какая за ними сила?
– Конечно, пустяк! – Галя обняла подругу за плечи. – И нету за ними никакой силы. Они просто паразитируют на нашем страхе, вот и все! Мне, Таська, Ковров такую броню после себя оставил, что мне теперь ничегошеньки не страшно!
– Броня… – повторила Таисия. – Это друзья его?
– Нет! Ничего ты не понимаешь! – расстроилась Галина. – Друзья помогают, конечно! И очень помогают! Но когда я говорю про броню, я имею в виду совсем другое! Понимаешь, каждому человеку хотя бы раз в жизни надо взлететь, чтобы посмотреть на все сверху. Я взлетела вместе с Толей, и поэтому теперь ничего не боюсь. Поняла?
– Нет, – твердо ответила Таисия, – но ты все равно осторожнее будь, не сейчас, так потом они до тебя доберутся.
– Доберутся, – согласилась Галина, – когда-нибудь обязательно доберутся. Ну, так это когда будет! – улыбнулась она. – Ты-то как? Как у тебя с Костецким?
– А! – сморщилась Таисия. – Никак! По ресторанам ходим и на машине катаемся.
– Хочешь, я с ним поговорю? – предложила Галина.
– Нет! – решительно отказалась Таисия. – Я хочу, чтоб было как у вас с Толей – раз, и все!
– Галя! – вдруг позвал ее осторожный голос. – Галина Васильевна!
Коврова обернулась. В коридоре стоял Русаков. Видимо, стоял долго.
– Я искренне сочувствую тебе… правда… я очень переживаю… – на глаза Русакова навернулись слезы. – Прости меня, ради бога! Прости за все!
– За что я должна тебя простить? – удивилась Галина. – В том, что я была дурой, твоей вины нет.
– Есть за что, – покаялся Русаков. – Прости!
Он судорожно схватил ее руку и не потянул к своим губам, а склонился почти в поясном поклоне, ткнулся ртом куда-то в запястье и торопливо ушел.
Галина повернулась к подруге:
– Ты что-нибудь понимаешь?
– Нет. Он вообще последнее время сам не свой.
Галина пожала плечами и сказала в сторону ушедшего Русакова:
– Пожалуйста, раз ты так настаиваешь, прощаю.
– Совестно как! – застонал Арсеньев. – Как будто мы в этой смерти виновны.
– Ну ты скажешь! – возмутился начальник главного управления.
– Скажу! – пообещал Арсеньев. – Я потом все скажу! Но какова сила! Горечь! Мудрость какая! – неожиданно восхитился он. – Полное ощущение древнегреческой трагедии! Эсхил!
– Ты про что? – встревожился Кононыхин, открывая дверцы шкафов, которыми были уставлены все стены в кабинете главного режиссера.
– Про то, как и что она говорила! – пояснил Арсеньев. – Как… конечно, в первую очередь как!
Шкафы были забиты экземплярами рукописей.
– Что ты ищешь? – недовольно спросил Арсеньев.
– Где ты коньяк прячешь? – продолжал поиски Кононыхин.
– Ты же не пьешь? – удивился Арсеньев.
– Я для тебя, – коротко ответил начальник.
– Не надо! – поморщился Арсеньев. – А ведь я в ней, еще девчонке, почувствовал эту силу! Эту… особенность! – хвастался Михаил Георгиевич. – Вот что я тебе скажу… – встал Арсеньев.
Он достал из большой напольной декоративной вазы бутылку коньяка.
– Я с поста главного режиссера ухожу!
– Как это? – испугался Кононыхин.
– Ногами, Николай Николаевич. Как режиссеры уходят? Да как все остальные люди – ногами! – снисходительно пояснил Арсеньев.
– Почему? Объясни! – потребовал Кононыхин.
– Потому что по масштабу человеческому, а значит, и художественному, по совестливости, Коврова куда как выше и мощнее, чем я! А так в театре быть не может… чтобы главный режиссер был мельче, чем актер, или, во всяком случае, понимал это, – пояснил Арсеньев, наливая в захватанный стакан коньяк.
– Странно! – внимательно глядя на Арсеньева, сказал начальник.
– Чего странного? – удивился Арсеньев.
– Странно, что ты еще не выпил, а уже такие глупости говоришь, – зло раскрыл смысл своей фразы Кононыхин. – Ты главный режиссер! Если Коврова так высока, как ты утверждаешь, то у тебя всего два пути: или ты подтягиваешься до уровня ее совестливости и человечности, или же наоборот – опускаешь ее совестливость и прочие качества до своего уровня! Я вот сейчас во МХАТ еду! Тарасову с Ангелиной Степановой по углам разводить! Ничего… их главный режиссер горя не знает… спектакли вовсю ставит! А ведь сучки еще те! Так что не думай, что ты один такой несчастный! В каждом театре есть своя Коврова! А Галина Васильевна к тому же дама в трудном положении. С ней истерика случилась… бывает! На то она и дама! А вы сразу же заявления об уходе писать! Вы ее не бойтесь, Михаил Георгиевич! Вдова – не жена! Отнюдь!
