– Тужься! – орала полная акушерка, раздвигая при помощи врачихи ноги кричащей и рыдающей Галины. – Тужься!
И в грохотание ста тридцати разнокалиберных органных труб ворвался пронзительный крик родившегося ребенка.
Николай Николаевич Кононыхин подъехал на персональной «эмке» к Главному управлению театров, располагавшемуся в симпатичном особняке в Кривоколенном переулке.
Степенно поднялся по мраморной лестнице, неся толстенный портфель с прочитанными дома пьесами. Вошел в свой кабинет.
Пожилая секретарша выкладывала на его рабочий столик папки:
– Приказы. Сметы. Входящая переписка. Материалы к заседанию Совнаркома[44]. Свежие газеты.
– Людмила Кузьминична, мне чаю с лимоном, – попросил Николай Николаевич, усаживаясь за стол.
Первое, что он увидел, была большая фотография Ковровой на первой полосе «Советского искусства». Кононыхин схватил газету и начал внимательно читать статью, помещенную под фотографией. Нажал кнопку вызова секретарши. Когда она вошла, распорядился:
– Срочно соедините меня с Арсеньевым, главрежем Ленинского комсомола.
– Позвонить в театр? – уточнила секретарша.
– Людмила Кузьминична! – вдруг заорал начальник. – Где вы видели главного режиссера, который в девять утра в театр приходит? Домой ему звоните! Домой!
Михаил Георгиевич вышел в коридор к телефону в пижаме и заспанный.
– Арсеньев у телефона, – недовольно проговорил он, подняв трубку.
– Доброе утро! – закричал обрадовано начальник. – Кононыхин на проводе!
– Узнал, – недовольно пробурчал Арсеньев.
– Ты газеты сегодняшние читал?
– Нет еще, – начал просыпаться главный режиссер, – я спал. Вы меня разбудили, Николай Николаевич.
– Почитайте! – посоветовал начальник.
– Одну минуту. Подождите у аппарата, – попросил Арсеньев.
Он повесил трубку на специальный гвоздик, вбитый в стену, на который соседи по коммуналке нанизывали коммунальные счета, открыл входную дверь; из почтового ящика, висящего на двери, вынул свежие газеты – «Правда», «Известия», «Советское искусство».
– Какую именно? – спросил он, вновь взяв телефонную трубку.
– «Советское искусство», – торопил начальник. – Ладно! Не трудитесь! Я сам прочту… так быстрее будет! Значит, так: «мои творческие планы связаны с ролями Роксаны в «Сирано де Бержераке» и Ларисы в «Бесприданнице» Островского. Все эти роли привлекают меня…», ее то есть… – уточнил начальник, – «не только своим содержанием, но и тем, что, как принято выражаться, это не совсем моя прямая работа. Многое нужно в себе преодолеть, многое найти, чтобы расширить свой диапазон. Это и влечет меня всегда в новых ролях».
– Ну и что? – не понял Арсеньев.
– Главное – дальше! – прокричал начальник. – Слушайте!
– Слушаю, – настроился Арсеньев.
– «Никогда в жизни не забуду исторический для меня день – 1 мая 1939 года. В этот день, когда вся наша страна, весь советский народ радостно отмечали праздник Первомая, я удостоилась огромной чести видеть товарища Сталина!»
– Мы же знаем про это, – недоумевал Арсеньев, – это не новость.
– Да подожди ты! – озверел начальник. – Имей терпение! Вот дальше: «я сидела с мужем и Ольгой Эразмовной Чкаловой, Иосиф Виссарионович Сталин поздоровался с нами, крепко пожал руки. А потом пригласил нас к себе на шестидесятилетие! Я была необычайно взволнована вниманием вождя ко мне, молодой актрисе-комсомолке. В ответ на приветствие вождя я сердечно поблагодарила И. В. Сталина за отеческую заботу обо мне и тут же дала торжественное обещание хорошо работать на своем небольшом участке – театре. Обещание, данное вождю, я выполню!»
Начальник положил газету и скомандовал:
– Через месяц начинайте репетиции «Сирано де Бержерака»! Письменный приказ об этом поступит в театр сегодня! Все!
Арсеньев бросил трубку на аппарат и завопил, возведя руки к потолку в протечках:
– О, с-с-с-сука лысая и беспринципная! – и тут же увидел вышедшую из комнаты соседку.
– Муссолини! – он ткнул пальцем в газету. – Что в Эфиопии вытворяет, фашист!
У кованых ворот монастыря-роддома Галину и ребенка встречали тетушки, мама, Таисия, Костецкий, Павел Шпигель. В отдалении с букетом цветов стоял улыбчивый начальник главного управления театров Кононыхин Николай Николаевич.
– Мы вот вам машину, Галина Васильевна! – он показал на свою «эмку».
– Ну вы даете! – изумился Костецкий, брезгливо взглянув на автомобиль.
– Что? Что не так? – обеспокоился начальник.
– Вы бы еще грузовик прислали! – снисходительно объяснил Костецкий. – Галина со мной поедет. А с вами тетушки. Ну, дай наследника посмотреть, – обратился он к молодой матери.
Подурневшая, страшно уставшая Галина передала ему кулек с младенцем.
– Похож! – обрадовался Костецкий, всматриваясь в сморщенное личико младенца. – Похож? – призвал он на помощь Таисию.
Таисия, в свою очередь изучив мальчика, согласилась:
– Галька, вылитый ты!
– Вылитый Толя! – не согласился с нею Костецкий. – Ты посмотри внимательней! Глаза-то Толины!
– Глаза Галины, – не согласилась Таисия, – нос Толин.
