Он посмотрел на часы и ужаснулся:
– Три часа! Все! Во МХАТ! Возобновляете с новым составом «Дворянское гнездо»! К концу сезона минимум две пьесы на современном материале и никакого Сирано, тем более с Бержераком! Жму руку! – начальник подхватил свой портфель и побежал к дверям.
Галина в роскошной ночной рубашке, настолько роскошной, что вполне могла сойти за бальное платье Наташи Ростовой, стояла перед зеркалом в новой квартире и репетировала сама с собою «Сирано де Бержерака», читая текст и за Роксану, и за Сирано.
Роксана
Сирано
Роксана
Сирано
Роксана
Сирано
Галина вдруг прервалась, схватилась руками за низ живота и испуганно, но сначала негромко вскрикнула. На какое-то время отлегло, и она стояла неподвижно, прислушиваясь к тому, что происходило внутри нее. Но схватки опять начались, и она закричала:
– Тети! Началось! Скорую!
Была ночь. Сопровождаемая тетушками и женщиной-доктором, она осторожно вышла из подъезда. Остановилась. Судорожно, как будто хотела насытиться на долгое время, глотнула морозного воздуха. Долго и тяжело усаживалась в машину.
Карета скорой помощи, буксуя в мокром снегу, потихонечку поехала, а тетушки еще долго и лихорадочно крестили рубиновые габаритные огни автомобиля, пока он не скрылся за поворотом.
– У Красной площади остановитесь, – приказала она врачу.
– Галина Васильевна! – возмутилась врач.
– У Красной площади! – повторила Галина.
«Скорая помощь» остановилась у лобного места. Врач помогла Галине выйти.
Сразу же из-за места казни появились двое мужчин в одинаковых пальто и меховых шапках-ушанках.
– Помощь нужна? – спросил один из них.
Галина протянула паспорт:
– Я на могилу мужа.
Мужчина посветил фонариком сначала в лицо Галине, потом в ее паспорт.
– Поздновато. – Он испытующе посмотрел ей в лицо. Потом на живот, потом на скорую помощь.
Галина молчала.
– Подождите, – распорядился чекист и побежал через площадь к бронированным воротам, у которых мерзли в карауле вооруженные винтовками солдаты НКВД.
Достал из незаметной стенной ниши телефонную трубку, недолго говорил в нее, побежал обратно.
– Проходите, – разрешил он, с трудом переводя дыхание.
Галина пошла к кремлевской стене. Елок тогда не было, и покрытый снегом могильный холмик четко выделялся на темном фоне стены. Бронзовая доска с надписью «Герой Советского Союза Ковров А. И.» была привинчена к бордовым кирпичам.
Рядом была могила Чкалова. Там уже стоял бюст.
Галина стояла у могилы, придерживая свой огромный живот. Плакала, о чем-то говорила с мужем. Чекисты курили в кулак, как на фронте. Внимательно смотрели за нею.
Что-то спросили у врачихи. Та согласно кивнула в ответ.
Родильный дом был огромным, мрачным по архитектуре и напоминал католический монастырь.
– Это что же… роддом? – ужаснулась Галина, выйдя из машины.
– Роддом, – подтвердила врачиха, передавая роженицу подбежавшим санитарам.
– Четвертого управления? – жалобным голосом спросила продолжавшая сомневаться Галина.
– Четвертого управления, – подтвердила врачиха.
Они вели Галину по тропинке между сугробами к приемному покою с огромными коваными дверьми.
– А что здесь раньше было? – спросила у приемного покоя Галина, слабея от надвигающегося страха.
– Родильный дом для женщин лютеранского и католического вероисповедания. Для немок. Лучший родильный дом был в Москве до революции! – пояснила врачиха. – Здесь даже орган есть! Когда немки рожали, для них специально играл орган. Органиста вызывали… так что, если захотите, орган будет играть. Хотя обычно женам высшего комсостава органная музыка не нравится. Они предпочитают рожать по-простому. Но вы актриса! И мы вызвали органиста. – Кованые двери отворились, и Галина исчезла в недрах лютеранского родильного дома.
Орущую, страшную Галину пристегивали кожаными ремнями к родильному столу.
– Тужься! Тужься, я тебе говорю! – орала на нее толстая акушерка.
Санитарка вбежала в органный зал.
– Начинайте! Рожает! – крикнула она.
– Вундершон![43] – ответил старичок-органист. Не торопясь, сложил газету, накачал педалями воздуха, размял пальцы… и только после этого плавным движением положил их на клавиатуру.
Играл он без нот. По памяти. Органную мессу Иоганна Себастьяна, столь любезного его лютеранскому сердцу, Баха.
