– Садитесь в машину, – распорядилась Клавдия Михайловна, – ребенка застудите.
– Ты кормилицу нашла? – обратилась к матери Галина.
– Нет, – спокойно ответила мать, – и не искала.
– Почему? – зло спросила Галина.
– Ты должна кормить ребенка сама, – твердо сказала мать.
– Я не буду кормить, – так же твердо ответила Галина.
– Как так? Ты мать, – насмешливо напомнила мать.
– Ты тоже, – ответила Галина, – однако меня ты не кормила!
– Тогда было другое время. Мне дали место в Москве. Я не могла быть с тобою, – так же спокойно выговаривала дочери Клавдия Михайловна. – У тебя все есть… и место в театре, и дом! Ты должна кормить его сама.
– Мне кажется… – вдруг задумалась Галина, – что чем хуже я буду выглядеть, тем лучше ты будешь себя чувствовать. Нет?
– Это у тебя послеродовые осложнения, – поставила диагноз Клавдия Михайловна. – Это случается с натурами неустойчивыми. Надо ехать. Люди ждут. Неудобно, – кивнула Клавдия на Галиных друзей, ожидавших у ковровского «Крайслера».
Она пошла к автомобилю, взяла из рук Костецкого ребенка, поправила сбившийся на лоб кружевной чепчик.
Галина внимательно наблюдала за нею. Младенец плакал.
– Не берет соску! – чуть не плача, доложила вошедшая в комнату тетя Наташа, демонстрируя полный рожок[45].
– Попробуйте еще! – приказала Галина. – Может, остыло.
– По градуснику греем! – огрызнулась тетя. – Все как доктор прописал! В точном соответствии!
Галя курила, стоя у окна.
– Галька, не кури! – попросила Таисия. – Молоко горьким будет!
– Я не буду его кормить! – повернулась к ней Галина. – Я не хочу, чтобы у меня грудь до пупа болталась! Я актриса!
– Овчарка ты, а не актриса! – пробормотала, уходя, тетя Наташа.
– Ну почему она не нашла кормилицу?! – закричала Галина. – Почему? Почему она мстит мне всю жизнь? Что я ей сделала?
– Она как лучше хотела, – робко вступилась за Клавдию Таисия. – Лучше покормить… – посоветовала она подруге, – для здоровья твоего лучше.
– О каком здоровье ты говоришь? – начала было Галина.
Но в это время ребенок перестал кричать.
Галина прислушалась, непонимающе взглянула на подругу, которая медленно поднялась со стула, затушила папиросу и ринулась в комнату.
Тетя Наташа совала в рот младенцу сосок своей огромной пустой груди.
И Галина сдалась. Она расстегнула халат, приготовленной влажной салфеткой обтерла грудь, и через мгновение первенец, закрыв глаза, жадно сосал мамино молоко. Покой и умиротворение воцарились в комнате…
Галина кормила, устало глядя на ребенка. Таисия и обе тетушки наблюдали за этой картиной, готовые в любой момент прийти на помощь.
Здание Наркомата[46] авиации и авиационной промышленности было огромным и свежевыстроенным. В необъятном даже взгляду вестибюле Галину встретил Костецкий. Миновав многочисленную охрану, он повел ее по монументальной лестнице, украшенной беломраморными статуями летчиков в унтах и очкастых шлемах, бессмысленно глядящих ввысь.
– Что случилось? – тревожно спросила Галина.
– Это… Демьяныч, в общем, расскажет, – невнятно объяснил Костецкий. – Ты не волнуйся, Галя! Ничего страшного не случилось. Так… информация…
Они вошли в бесконечный коридор, по которому сновали серьезные военные с папками, замкнутыми сургучными печатями. Костецкий открыл дверь. В кабинете навстречу Галине встал из-за заваленного папками стола Демьяныч, молча пожал руку, показал стул, на который следовало садиться.
Галина села.
– Что случилось?
Сзади раздался оглушительный треск. Галина обернулась.
У стены, за пишущей машинкой, сидел стенографист – молоденький лейтенант. Он спокойно смотрел на нее, ожидая следующих слов.
– Мы обнаружили его, – ответил Демьяныч.
Лейтенант отстучал его слова на машинке. Галина опять обернулась к нему.
– Кого? – спросила она.
Лейтенант ответил мгновенной дробью.
– Он все время так будет? – спросила сопровождаемая стуком машинки Галина.
– Наркомат, – серьезно пояснил Демьяныч, – все под протокол.
– Он все будет записывать? – уточнила Галина.
Лейтенант стучал теперь, не переставая. Демьяныч кивнул.
– Я люблю таких мужчин, как Демьяныч, – произнесла Галина.
Лейтенант записал.
– Это не пиши! – опоздал Демьяныч. – Ладно, – смирился он, – обнаружили мы его… который письмо написал.
– Кто? – глухо спросила Галя.
– Актер Русаков, – невнятно ответил Демьяныч.
– Кто? – не поверила Галя.
– Русаков, – повторил Демьяныч. – Александр. Актер вашего театра.
– Что он написал?
– Тебе лучше этого не знать, – твердо ответил Демьяныч.
– Что он написал? – повторила Галина.
– Показания Русакова по письму в деле. Разглашать не имею права, – сухо ответил Демьяныч.
– Гадости он написал, – не выдержал Костецкий, – и гнусности! Что ты с Косыревым была, еще с кем-то. Что от Косырева детей имеешь, которых в приют сдала… вот что он написал.
– Где он?
– В тюрьме, – с облегчением ответил Демьяныч.
– Что с ним будет?
– Что суд даст, то и будет, – ответил начальник первого отдела.
Галина замолчала. Терпеливо ждал лейтенант-стенографист. Костецкий на всякий случай налил из графина воды и протянул стакан Галине.
Она не взяла.
– Его можно выпустить?
– Зачем? – изумился Демьяныч.
