– И он тебя любит. В этой стране тебя любят все.
Он снял с вешалки шляпу.
– У меня осталось пять дней до отъезда. У тебя есть выбор… – он показал на Кирилла. – Я буду ждать тебя до последнего.
С этими словами, не попрощавшись, он вышел из дома.
– Куда вы уезжаете? – испугался Кирилл.
– В Мексику, – насмешливо ответила Галина.
– Так далеко? – ужаснулся Туманов. – Почему в Мексику? Вы его, – он кивнул в сторону ушедшего испанца, – любите?
Галя молчала.
– Мне стыдно, – мрачно признался Туманов. – Извините меня.
– Пьеса хорошая, – заговорила Коврова, – нормальная пьеса. В ней есть что играть.
– Так почему же… – вознадеялся Кирилл.
Но Галина прервала его:
– Потому что я не та женщина, которую вам нужно любить! Вам нужно полюбить ту женщину, которая сможет ответить вашему чувству! А в пьесе вашей я сыграю. Завтра сообщу Арсеньеву о своем согласии. Идите спать.
И, не взглянув больше на начинающего драматурга, она ушла в комнату, плотно прикрыв за собою дверь.
Предоставленный самому себе, Туманов долго не мог собраться с силами, чтобы уйти из этого дома. Что-то надо было сделать или сказать. Что-то, что могло бы мгновенно переменить его жизнь, может быть, даже и в страстно желаемую им сторону. Но сил хватило только на то, чтобы тихо уйти.
– Я так ему и сказала: «Я слишком дорогая женщина для вас, даже не в смысле денег, а в смысле усилий, которые понадобятся вам для того, чтобы я вас полюбила», – рассказывала Галина Таисии. Они сидели в актерском буфете. На столе перед ними стояла початая бутылка вина и на тарелочке один эклер, который подруги ели ложками с двух концов.
Подошел плотный, высокий, величественный и очень пьяный актер с роскошной шевелюрой седых волос. По виду – типичный провинциальный трагик.
– Барышни, купить вам еще эклер? – спросил громовым, поставленным басом трагик. – А то вы как-то вдвоем накинулись на него, на бедного!
– Спасибо, – огрызнулась Таисия, – мы худеем!
– Ну как знаете! – снисходительно согласился трагик и пошел к буфетной стойке. – Елизавета! – провозгласил он. – Налей мне, голубушка, двести граммов портвейнского вина!
– Ну, а как он отреагировал? – продолжила разговор Таисия.
– Как отреагировал? – переспросила Галина. – Из семьи ушел. Вот как он отреагировал.
– Дети есть? – продолжила расспросы Таисия.
– Сын пяти лет, – ответила Галина.
– Ужас! – округлила глаза Таисия. – Счастливая ты, Галька!
– С чего это я счастливая? – удивилась Галина.
– На тебя мужчины как пчелы на мед слетаются! – мечтательно ответила Таисия.
– Это да, – согласилась Галина, – я сейчас как леденец – каждый лизнуть хочет! Еще бы! Вдова легендарного летчика, Героя Советского Союза! Каждому лестно! Старинная финская пословица гласит: «Надклеванная вишня вкуснее»! – горько закончила Коврова.
– Как ты можешь так говорить? – осудила подругу Таисия.
– Могу, – просто ответила Галина. – Пережила много, потому и могу.
– А испанец? – вспомнила Таисия.
– Письма пишет, – коротко ответила Коврова.
– Что пишет? – не унималась Таисия.
– Ну что испанец может писать? – отмахнулась Галина. – То же, что и грузин, – ерунду.
– Счастливая ты! – убежденно повторила Таисия.
– Вот заладила! – поморщилась Галина. – Несчастливая я! И счастливой, к сожалению, уже не стану, потому что после Толи никого полюбить не смогу! А какое может быть счастье без любви?
– А сын? – напомнила Таисия.
– Сын, – повторила Галина, – он ведь Толин сын.
– Что это значит? – не поняла Таисия.
– То и значит, – мрачно ответила Галя, – что мне без Толи и сын не нужен.
– Что ты говоришь? – прошептала Таисия. – Галька, ты понимаешь, что ты говоришь?
– Нет, не понимаю, – покачала головой Галя, – я не понимаю, я так чувствую. И пусть будет что будет!
И она судорожно глотнула вина.
И снова была премьера. Актеры, взявшись за руки, вышли на поклон. Арсеньев царственным жестом вызвал на сцену страшно смущающегося Туманова.
Ему аплодировал зал.
Ему аплодировали актеры.
Он смотрел на Галину, которая единственная не хлопала ему. И Кириллу показалось, что странная полуулыбка на ее лице уже не носила того снисходительного характера, который буквально лишал его дара речи, и что в этой скорее джокондовской гримасе был знак того, что отношение ее к нему переменилось; знак того, что у него появилась надежда.
На банкете, когда пик взаимного удовольствия и велеречивых тостов миновал, Туманов тихо подошел к Галине.
– Мне от «Детгиза» заказ поступил, – сообщил он.
– На детскую пьесу? – засмеялась Галина.
– Нет, на книжку о вашем муже, – улыбнулся Туманов, – об Анатолии Коврове.
– Пишите, – разрешила Галина.
– Спасибо, – поблагодарил Туманов. – Вы мне поможете?
– Чем я могу помочь? – удивилась Галина.
– Ну… какими-то подробностями… может быть… – неопределенно сказал Туманов.
– Какие подробности вас интересуют? – прищурилась Галина.
Туманов покраснел:
– Может, есть архив вашего мужа? Записи? Письма?
– Что-то есть.
– Дадите? – обрадовался Кирилл.
– Берите, – разрешила Коврова.
– А сами вы архив разбирали? – осторожно спросил Туманов.
– Нет, – покачала головой Галина, – я не могу. Мне тяжело.
– Очень хорошо, – обрадовался Кирилл.
